Чтение онлайн

А затем набежала чертова туча народу, словно все только и ждали под дверью, пока князь откроет глаза. Сперва Забава звонким своим голоском нагородила несусветной возвышенной чуши, дескать, раз из-за нее князь пострадал, так она не сдвинется с места и будет ходить за ним до полного и бесповоротного выздоровления. Затем ввалился Некрас и заорал так, что задрожали стены:

— А, очнулся наконец, надоело издеваться над добрыми людьми! Да я в жизни не поверю, хоть втроем уговаривайте, будто Берова [34] медведь до смерти задрал!

Выпихнул вперед невесть откуда взявшуюся здесь Даньку, крича, что именно она-то с князем все ночи и сидела, что бы там не болтали боярышни. Перебил, не дав и задать вопроса:

— Ты что, забыл, что ли? Ее ж княгиня сюда отправила, потому как после того, как она того бешеного варяга завалила, слуги ее боятся и ведьмой кличут.

И продолжил тараторить, так, что аж в ушах зазвенело:

— … Спас тебя Вадим, так лихо метнул рогатину, чисто сулицу [35] , ну, потом Любомир всадил в косолапого стрелу, да и я ушами не хлопал, но первый был Вадим, а если кто другой станет хвастать, знай, что он бесстыжий враль!

Оба названных лица немедленно нарисовались, сияя, как начищенные бляхи, Любомир, понятно, пошел сплетать слово за слово… И один только малыш Вадим не начал вопить, а поклонился и тихо выскользнул за дверь, чем покорил сердце князя сразу и навеки.

Случилось так, что Ростислав задержался в Светыне дольше, чем кто-либо ожидал. Нет, теперь, преодолев лихорадку, поправлялся он быстро; раны срастались, и можно было ожидать, что, если и останутся шрамы, то такого рода, которые «украшают мужчину». Просто неожиданно для себя Ростислав обнаружил, как это приятно — ничего не делать. Ничего не делать — и все тут. Не заботиться ежечасно о том, полны ли скотницы [36] , и успешно ли идет обучение отроков. Не вникать в чужие тяжбы, каждый раз принимая на себя ответственность за чью-то судьбу. Не устраивая приемов с бесконечными речами, когда нужно много пить, но нельзя хмелеть.

Невероятно, но выходило, что за семь лет своего княжения Ростислав ни разу не отдыхал больше двух дней подряд, ни здоровым, ни хворым: на войне отлеживаться некогда, перевязали — и снова в седло. А теперь… конечно, ко всем этим обычным княжим делам вскоре предстояло вернуться и враз свернуть всю накопившуюся гору, но пока, здесь, вдали от города, среди хороших и дорогих ему людей, Ростислав просто отдыхал, не заботясь ни о чем. Спал, сколько спалось, гулял и уплетал невероятно вкусные пироги, которые каждый день пекла ключница Данька, с рыбой, с кашей, с грибами, с яблоками, с вишеньем и другой ягодой.

Кстати сказать, к Даньке князь с каждым днем проникался все большим расположением. Девушка спокойная, толковая, исполнительная, прекрасно ведет хозяйство, к тому же хороша собой. Прежде это как-то не замечалось, а вот теперь, в тесном уютном Светыньском мирке, вдруг само бросилось в глаза. Ростислав часто видел, как пробегает Данюшка по дому, сияя глазами, а то вдруг заливалась пунцовым румянцем. Красота бесхитростная, но свежая, щедрая, исконно славянская. Очи, как весеннее небо, льняная коса в руку толщиной, чуть тронутая загаром теплая кожа… Таких женщин, кажется, много вокруг — да не таких. Такие женщины — как плодородная пашня.

Как-то Ростислав, проходя мимо поварни, ненароком услышал голоса:

— Орехи кладем?

— А он их любит?

— Любит.

— Тогда кладем.

«Он» — это, знать, он и был. А девчонки, стало быть, пекли ему пироги. Забава целыми днями теперь обреталась в Светыне, и крепко задружилась с Данькой. С чего бы приятельствовать боярышне и холопке? А с другой стороны, чего бы им не приятельствовать?

— Слышь, Данюха, а ты знаешь полянскую [37] песню? Вот эту:

Заметив слушающего их князя, Данька зарделась и принялась усиленно месить тесто, а Забава, лукаво глядя ему в лицо, пропела:

Вот так. Данюша, оказывается, пела. Нет, не так, как щебечет беззаботный соловей. Голос ее, звучный, высокий, вьющийся, тек, сплетая узоры, играл, незаметно проникал до самого сердца, голос, то ликующий, то томный, то полный щемящей тоски. Откуда, казалось бы, восемнадцатилетней девочке, ничего, собственно, в жизни и не видевшей, знать то, о чем пела, из каких потаенных глубин души выплеснуть никогда не веданные чувства?

Вот только пела она сама для себя, за работой, и едва заметив, что кто-нибудь, разве что кроме Забавы, слушает, умолкала, не то чтобы в смущении, а будто сберегая какую-то тайну. Как-то Ростислав, любопытствуя, попросил ее спеть; не велел, как мог бы, а попросил словно невзначай. Оно, конечно, когда просит князь, не отказывают, но Ростиславу отчего-то казалось, что такая захочет — откажет и князю.

Однако Данюшка только вскинула пушистые ресницы, выплеснув небесную синь. Песня была не про любовь, не про горькую разлуку да чужую сторону; девушка пела былину о Мстиславе. Про то, как стоял он за своего князя честно и грозно, как яро блистал его меч и падали чужие стяги. Про то, как со славой ехал Мстислав в свой дом, вез шубу соболью старой своей матушке, вез двух соколов быстрых сыновьям своим, добрым молодцам, вез убор жемчужный жене своей любимой. Про то, как увидел Мстислав, что дом его стоит распахнутый, и нету в доме ни человека, ни пса. Про то, как стал Мстислав спрашивать соседей, отчего дом пуст, и не встречает сына старая матушка, и услышал в ответ, что умерла матушка, не дождавшись сына. Про то, как в другой раз спросил Мстислав, отчего дом пуст, и не встречают отца сыновья, и услышал в ответ, что сыновья его пали в неравной сече, защищая дом свой не от разбойников — от княжих слуг. Про то, как в третий раз спросил Мстислав, отчего дом пуст, и где жена его, и услышал в ответ, что увезли ее княжьи слуги, господину своему для потехи. И про то пела девушка, как поднял Мстислав к небу свой славный меч, и поклялся, что не будет ему не отдыха, ни срока, пока ходит по земле Глеб, князь Ростовский.

Так пела Даня, а Ростислав чувствовал, как сжимает горло, и подступают к глазам слезы. Потому что, хотя он отлично знал, что все было совсем не так, перед глазами его как живой, стоял Мстислав, седой Мстислав, звавший его сыном.

Закончилась песня, последний раз взвился голос, звеня грозной сталью. И в наступившей тишине странно прозвучал прерывающийся голос князя Ростислава:

— За такую песню… проси любую награду.

Даня некоторое время молчала, размышляя и, как показалось Ростиславу, борясь с каким-то соблазном; наконец ответила, поразив его несказанно:

— Не нужно мне награды, княже. Вот только, если захочешь, расскажи, что был дальше, и как вы с Мстиславом отвоевали Белое Озеро.

И потому, что он обещал, и потому, что воспоминания, взбудораженные песней, уже стремились на свет, Ростислав начал свой рассказ.

Мстислав, которого знали теперь как Основателя, как ни странно, не был ни великим государем, ни великим полководцем, поэтому не с Мстислава следовало начинать. Вот Глеб — тот стремился к величию, кричал, что создаст великую державу, которая, рано или поздно, превзойдет и Византию, и Сарацинское царство. Глеб, звавший себя Железная Десница, был тогда молодым хищников; впрочем, годами он был не так и молод, но только что дорвался до власти, и в нем бурлили нерастраченные силы, нереализованные идеи, неисполненные желания. При том, парадоксальным образом, авантюры Глеба чаще всего увенчивались успехом, княжество его, казалось бы, обреченное на несчастья и разорение, становилось с каждым годом сильнее и богаче. Вот только простым и спокойным людям, желавшим не нести смерть на острие копья, а растить детей, пахать землю и рубить города, словом, таким, как Мстислав, как родич его Изяслав, как многие другие белозерцы, жить там стало совершенно невозможно.