Муж есть муж
Шрифт:
Опера! Жан будет дирижировать в Опере! Мне хочется подпрыгнуть в воздух, упасть на колени! Опера! Я больше ничего не слушаю, однако я все слышу. Радио предсказывает мою жизнь. Еще до того, как мы сделаем новое вино, будут настроены скрипки и невидимые работницы вышьют платье Леоноры….o diletta! О, мадам, а какое место вы отводите мне? Я немного беспокоюсь. Мне нужно будет считаться с вами, но не обманывайтесь: вам придется считаться со мной. Вы, может быть, будете немножко спать с ним, но вам придется смириться с мыслью, что со мной он будет спать гораздо больше. И если мы будем страдать, это будет живым доказательством, что у нас есть не только воспоминания, но и будущее.
Evviva la guerra, evviva! (Да здравствует война. Итал)
Программа закончена, какой-то месье поет какие-то ирландские мотивы, мне на них наплевать, я сворачиваю ему шею и поднимаю телефонную трубку.. .А! вот так? неполадки на линиях… какие-то мы в этой стране недоразвитые! Неважно, у нас прекрасная Опера!
А я что буду делать? Не думаете же вы, что я смогу сейчас уснуть! Мне необходимо говорить, петь, танцевать!
Танцевать?
Я не знала, что можно одеться, причесаться и накраситься так быстро! А ведь я не экономила краски! Но вперед! Я иду хоронить холостую жизнь!
Я бегом спустилась по лестнице.
– Видимо дела идут получше, - незлобливо свистнул Люсьен.
Как я могла быть неприветлива с ним? Я целую его. Я целую Селесту. Англичанки машут мне руками с зелеными ногтями на одной и с голубыми на другой. Они хотят увидеть меня вблизи. Боже мой! они в утыканных камнями джинсах! Какая жалость! И по крику, который они испускают, видя мой макияж, я угадываю, что завтра вечером, они станут похожи на двух берлинских травести.
– Вы не ужинаете?
– спрашивает Кристин.
– Нет, она идет приставать к мужикам!
– отвечает Люсьен.
Да, да, да!
Я лечу вдоль улиц, я уже танцую, я пересекаю разводной мост. Пепе Сардинка с другой стороны канала, в незнакомом мне районе. Это дискотека, куда каждый вечер сбивается местная молодежь. Сверкающая вывеска, слегка напоминающая рыбу… это должно быть здесь.
Я вхожу и пугаюсь.
Звук сумасшедший. Dirty Corpses - исполнители пасторалей из восемнадцатого века рядом с быками, которые вопят в этом притоне. Прожектора всех цветов крутятся в абсолютной темноте, высвечивая молодых, молодых, молодых, и все они исступленно танцуют.
Я получаю мощный удар по ягодицам:
– Привет, Морисет!
– визжит мальчишка, и только потом видит, что обознался. (Но он вежливый, он выдает мне еще один шлепок).
– Все равно привет!
Вот я брошена в толпу мальчиков и девочек, танцующих со всеми и ни с кем. Это развратно, но не сладострастно. Ко мне приклеивается веселый африканец. Он разражается смехом и целует меня в кончик носа:
– Кнопочка, ты мне нравишься! Ты мне нравишься! Ты мне нравишься!
Я в ужасе отодвигаюсь насколько возможно. Он думает, что я не поняла и его добрая воля не знает более границ:
– Не говорить по-французски? Speak English? Sprehen Sie Deutsch? Ах! Ах! ты мне нравишься!
К счастью в оранжевой вспышке я увидела Вертера и бросилась на него.
Мы укрылись в несколько более тихом углу, в баре, где немой длинноволосый и длиннобородый тип подавал безалкогольные напитки.
Я выпила Колы из горлышка. Мы не слишком могли говорить, но все-таки надо было поставить Вертера в известность, сказать ему до-свидания, рассказать ему историю об Опере…
– Я пришла, чтобы сказать тебе, что…
Я говорю Вертеру “ты”! Как приятелю. Я вне себя! По всей видимости, его это не смутило. Он, улыбаясь, смотрел на меня и, вдруг спросил:
– У тебя новости о муже?
Вот так-то! Ну и Вертер! Он угадал!
– Но откуда ты знаешь?
– У тебя счастливый вид, - сказал он.
Глава 9
Я еду прямо вперед.
Я знаю, куда я еду.
Я возвращаюсь!
Машина пахнет свежей рыбой…
Я не смогла удержаться, я сделала покупки! Видели бы вы мою рыбу! Чудо! Десять минут готовки, белое масло, мякоть лимона. “Они пальчики оближут!” - сказала продавщица.
Тем более что они меня не ждут! Они ничего не знают! Еще сегодня утром были неполадки на линиях! Это будет большой сюрприз!
Я запихала в чемодан мое платье трехдневной давности, платье тех времен, когда я была старухой, вперемешку со всеми маленькими чудесами от Морисет. Когда я заводила мотор, Морисет как раз открывала.
Прощай, Морисет, спасибо за все!
Прощай, мадам Пакэн, такая счастливая сегодня утром в своей сливовой блузке и персиковых брюках.
– Доктор Фавар всегда предсказывал мне, что моя сестра выздоровеет быстрее, чем мы думаем, - говорит она, и щеки ее цветут.
Одной рукой она прижимала к себе Селесту, другой рукой держала письмо, обьявляющее им, что больная возвращается домой. Больше не больная. Выздоровевшая.
– Моя мама выздоровела!
– говорит Селеста.
Мама Селесты выздоровела! Выздоровела! Я выздоровела, ты выздоровела, она выздоровела, мы выздоровели!
Как это прекрасно.
– Папа Селесты купил ей билет на самолет, - говорит Кристин,- гладя маленькую хорошо причесанную голову.
– Совсем одна на самолете, как большая! Вы понимаете?
– Я первый раз лечу на самолете, - добавляет Селеста, - мне везет!
– И это еще не все, - говорю я, доставая из своей сумки знаменитую золотую цепочку.
– Держи…
Ее взгляд загорается, но она опускает глаза. Она хорошо воспитана. Она колеблется. Она прижимается к тете, а та говорит:
– Не следует…
Я успокаиваю их, цепочка не золотая.
– А потом, Селеста, ты же не будешь огорчать свою лучшую подругу?
Тогда она надела цепочку себе на шею и улыбнулась, настоящая женщина, настоящая красавица.
Прощай Селеста!
Прощай Люсьен!
А Люсьена я натурально сделала, когда садилась в машину. Он уложил багаж, рыбу и ящики с персиками в Заячью губу. Он увидел, что я что-то ищу в своей сумке и жестом остановил меня:
– Я прошу вас! Вы меня обижаете!
Я выдержала паузу, а потом сделала изумленные глаза:
– Вы не хотите, чтобы я дала вам адрес? Но как вы тогда сможете приехать к нам перед греческими островами?
Я думала, он разрыдается.
А ведь он черствый, Люсьен. Потешный.