Чтение онлайн

– Молодец. Врачи из Германии сказали, что успех будет зависеть не только от операций, но и от тебя лично – как ты пройдешь реабилитацию, – добавила Жанна и улыбнулась. – А ты у нас молодец.

– Да уж, молодец – огурец, – кивнула Лидка и фыркнула. – Давай готовься, парень. Мы едем.

– Куда? Уже? – заволновался Павел, лихорадочно переводя взгляд с одного на другого.

– Да, да, не волнуйся. Все оплачено, уже ждет место в Дойчланде – будут тебя заштопывать какими-то лазерами и в мозг что-то вставлять, я не знаю что, – раздраженно поморщилась Лида. – Лучше ее спроси.

– Это новейшие технологии, – пояснила Жанна. – Будут такой специальный делать слуховой датчик, чтобы был вместо поврежденного мозгового центра. Я сама-то в этом не очень секу. И потом, это только одна из операций. Главное – на позвоночник, чтоб…

– Короче, если все будет хорошо, мы все везде вставим, заменим и из тебя там сделаем смесь Терминатора с Робокопом, – усмехнулась Лида. – Помнишь, что я тебе говорила про Робокопа? А, Паш? Помнишь?

– А что ты ему говорила? – заинтересовался Александр Евгеньевич.

– О, это такой интим, – жеманничала Лида. – Не для твоих пуританских ушей, Дундучок, милый. Просто, понимаешь… Очень мне в свое время Робокоп нравился. Мне думалось, что раз он весь теперь такой железный, то и этот у него, ну… ты понимаешь, о чем я, что ОН у него тоже железный. Представляешь, какой мужчина! Прямо для меня.

Как интересно устроена жизнь! Казалось бы, за годы жизни в столице, да что там, в самом элитном ее пригороде, где даже дети разъезжают по территории поселка на квадрациклах, а прислуга раскатывает минимум на подержанных «Хёндаях», Ника должна была измениться и морально, и физически. Как именно? Кто его знает, ведь натренировала же она высокомерный взгляд и презрительность, научилась же выходить из машины с таким лицом, будто королева английская спускает туфельки на красную ковровую дорожку. Правда, кажется, по красной ковровой не королева ходит, а актрисы. Какая разница, выражение лица одинаковое. И голливудскую улыбку, как у зверя, сумела девушка перенять. В общем, Ника была своя в доску жителям Новой Риги, никакого следа от Рогожкина, даже в памяти уже практически стерлись бескрайние поля, черная тамбовская земля, богатая на урожай, бескрайняя небесная синь и семечки на лавочке. Уж, наверное, от той Вероники, которая сидела на тех лавочках и целовалась годам к двадцати с пропитыми парнями, видящими свой карьерный рост в работе на элеваторе, ничего не осталось.

Ан нет, и ее знакомство с простым парнем Митей, водителем паровоза, то есть поезда, конечно, это лишний раз доказывает. Что в нем хорошего? А ничего. Образование среднее специальное, то же самое ПТУ, только именуемое у москалей как-то иначе, покрасивше. Рост нормальный, даже средний. Рядом с Никой, если обуть ее любимые шпильки, не смотрится. Впрочем, и на толстенького лысенького папика с кошельком не похож. Ни туда, ни сюда. Возраст – тридцать четыре, а уже имеется жена и ребенок, бывшие. То есть бывшая, конечно, жена. Ребенок – это такое явление, с ним, как известно, не разведешься. Впрочем, особенного интереса к тому, как и чем живет и даже питается этот самый ребенок, Митя не демонстрировал. Ребенок и ребенок. Любил, конечно, но, как и все в России папаши, умилялся дитем после второго стакана, но денег не посылал.

– Митя, а ты знаешь, что ты на мою первую любовь походишь, как две капли воды? – спрашивала у него Ника, счастливо прижимаясь щекой к его груди.

– Чем же?

– Так же пьешь и не бреешься, – смеялась она. – И материшься. И наглый такой же.

– Интересно девки пляшут, – Митя делал вид, что обижается, но на самом деле он считал, что мужчина и должен быть брутальным. То есть слова такого – «брутальный» – он не использовал в своем лексиконе, но, когда смотрел в зеркало на свою помятую, небритую и немного опухшую, но все еще симпатичную синеглазую физиономию, она ему нравилась, и он считал, что именно так и должен выглядеть настоящий мужчина.

– Я всю жизнь жила только для того, чтобы тебя встретить, – романтично вздохнула Ника.

– Да ты просто тогда на любого бы бросилась с недотраха, – возразил ей брутальный Митя, хотя мысль о том, что такая вот красотка, вся из солярия, вот уже несколько месяцев подряд глаз не сводит с него, с Мити, с жителя Гольянова, из пятиэтажки, ему льстила. Но Ника была уверена, что встретила любовь, которая, как известно, зла. Во всяком случае, таких чувств, такого огня, в котором бы она горела месяц за месяцем, не случалось еще в ее жизни. И нравилось ей именно то, что он, Митя, мужчина из ее грез, такой простой, так же любит посидеть на кухне, забравшись на стул с ногами, выпить по рюмашке, поговорить о жизни. И пойти в кино на последний ряд, чтобы посмотреть какую-нибудь бессмысленную американскую трагедию. И лопать попкорн. А потом идти с пивом в парк, гулять, громко гоготать над пошлыми анекдотами. И даже справлять свою малую нужду за ближайшим деревом – все это было так похоже на ее детство, но теперь почему-то совсем не претило ей, а наоборот – только так она и могла расслабиться, почувствовать себя самой собой. Нет, это не значит, что ее первый муж, ее Степанов был образцом культуры и воспитания. Нет, он был скорее хищником, жутким аллигатором, способным одним укусом переломить хребет маленькой глупой овце, на которой женился от чистой скуки и из соображений престижа. С ним не сходишь по нужде за кустик и семечек не полузгаешь, с ним Ника вообще старалась стоять по стойке «смирно» и не отсвечивать лишний раз. Хороший аллигатор – мертвый аллигатор. А Митя был как будто из одной стаи.

– Ничего удивительного, все мы остаемся детьми того скотоприемника, из которого вышли, – легко и без всякой философии разъяснил этот феномен сам Митя. – Я сам вырос у мамки в деревне, а их потом в Москву перевели, на трикотажный завод. Так и остались, в пятиэтажке, в клоповнике этом. Скоро, может, снесут.

– Нет, ну у вас там нет никаких условий для жизни, – возмутилась Ника. Случалось, что Митя водил ее к себе и даже оставлял ночевать, хотя Ника и возмущалась, что просто не представляет себе, как можно жить в одной малюсенькой квартире размером с ее гостиную, да еще совместно со старой бабкой-маразматичкой и с буйным алкоголиком-папашей.

– Они у меня мировые, – строго отчитал ее Митя, так что эту тему она боялась поднимать. Да, на ее дом Митя среагировал странно, ходил по нему, как по музею, а на ее идею заняться любовью на шкуре, прямо у камина, в холле на первом этаже, сказал, что на шкуре у него не встанет.

– И окна у тебя огромные. Может, кто-то на нас будет смотреть, а я и не узнаю.

– Кому тут смотреть? – возмутилась Ника. – Кругом заборы.

– Ладно. Пошли наверх, – скомандовал Митя, и с тех пор в ее доме он нормально чувствовал себя только наверху, в комнате, где в свое время был степановский кабинет. Ника давно уже переделала ее в небольшую гостевую, убрав сейф и несколько стеллажей. Добавила диван, поставила телевизор – все это только для того, чтобы нигде в доме ничто не напоминало ей о первом муже. Слишком тяжело было вспоминать, что когда-то он еще был живой.

Почему теперь Митя облюбовал именно это место в ее доме – она не понимала. Какая неумолимая мужская логика заставила его застолбить за собой именно кабинет – неизвестно, но Ника и не интересовалась. Она вообще ничего не хотела знать, а еще меньше хотела о чем-либо задумываться. Впервые за много лет она была счастлива по-настоящему. Рядом с красивым и молодым мужчиной, который пришел в ее жизнь, и в ней остался, и, кажется, не собирается никуда уходить. Она совсем уже разыгралась, изображая семью, – она ждала его после работы, правда, не понимая, зачем он продолжает туда ходить и так часто оставляет ее одну. Она ревновала его к его многочисленным друзьям, она устраивала ему допросы, если слышала, как ему звонили какие-то бабы – а они звонили, и довольно часто. Они иногда даже серьезно ругались, и она совсем было уже приняла его как своего мужа, хотела даже дать ему дополнительный комплект ключей от дома, но он не взял. Сам не взял.

– Но почему? Ведь мы же…

– Что – мы? Я к этому дому не привык и не привыкну. Я тут как в музее.

– Но… разве тут плохо? – удивлялась Ника.

– Нет, почему же. Только что ты хочешь, чтобы я тут вообще жил? Нет, это не по мне.

– Но почему?

– Ну, как. А если я пацанов позову? Их тут даже через охрану не пустят. И кругом эти, на «Порша€х»! – Митя говорил о населении поселка презрительно, ставя в словах «на «Порша€х» ударение на последнем слоге. – Куда уж нам, с крестьянской рожей.

– А при чем тут они все. Ну, хочешь, давай и тебе купим машину.

– Ага, а на штраф за пьянку тоже ты денег дашь? – ехидничал Митя.

– Зачем? Можно же не пить!

– Э, нет. Если водка мешает работе…

– Митя, ты дурак? – смеялась Ника. Нет, она все понимала – и кто перед ней, и как сильно она пала, связавшись с ним. Хотя нет, может быть и не понимала до конца. Но он был такой… простой, такой веселый, у него были такие сильные руки и такая открытая улыбка. И он любил Нику, любил по нескольку раз за ночь, требовательно срывая с нее пижаму и не интересуясь, спит она или бодрствует, хочет его или нет. Он брал ее, закрывая ей рот поцелуем, тоже жадным, не интересуясь тем, что бы Ника могла сказать. И спать в объятиях молодого, сильного и страстного мужчины, к тому же такого любимого, такого близкого по всему – разве это не счастье? И разве в этом счастье нужно думать о чем-то еще? В доме так в доме, на шкуре или нет – неважно. И даже в пятиэтажке его, в этом Гольянове, которое для Ники было как Северный полюс и куда она никогда не могла добраться на машине – только на метро. Везде она ходила следом за ним как привязанная. И боялась только одного – что он разлюбит ее. Возьмет и найдет себе какую-нибудь девчонку попроще, пусть и не в шубе и не на паркетнике от «БМВ». Ника знала, что для Мити все это было скорее минусом, чем плюсом. Простота его понимания мира не включала стремления к личному обогащению. Он скорее придерживался той теории, согласно которой, чем ниже сидишь, тем мягче падать. И как нельзя лучше подходила к этому его служба в метро. Он работал там уже десять лет, катал поезда по Арбатско-Покровской линии, был старожилом, мог выпить прямо в кабине, и ему ничего за это не делали.