Чтение онлайн

И весь день прошел под знаком милонги. Все-таки Алёна была невероятно зациклена на аргентинском танго. Это была самая большая радость ее жизни – равная творческому процессу и качественному сексу, а по некоторым параметрам и превосходящая их. Параметры звались танго-платьями и танго-туфлями. Все-таки, согласитесь, не имеет особого значения, во что ты одета и обута, когда сидишь за компьютером и валяешь нетленку. В постели с милым другом одежда вообще – третий лишний. А вот на милонге… Хоть и принято считать, что в аргентинском танго главное сосредоточено внутри пары, внешняя сторона имеет огромное значение. Платье должно быть не просто красивым и удобным, но еще вдохновляющим: тебя – на обворожительность и свободу движений, партнера – на желание снова и снова с тобой танговать. О туфлях вообще целые поэмы можно слагать. Само собой, в дорогих, красивых, удобных, устойчивых и в то же время невесомых туфлях знаменитых фирм «Comme il faut» или «Neo tango» и шаг красивее, и баланс лучше. А уж какие в них получаются прелестные украшения ногами! Алёна недавно купила совершенно невообразимые туфли из последней коллекции «Comme il faut» под названием «Puchi», и это итальянистое слово весьма подходило к новому итальянскому платью Алёны – багряному, как вино, нежно-сдержанному по крою, а вот туфли были совершенно несдержанные, вызывающе пестрые сзади и в то же время изысканно-черные спереди, яркие, да еще украшенные золотистыми висюльками… Не туфли, а мечта тангеры! Заодно и мечта сороки.

Короче, можно сказать, что Алёна так или иначе собиралась на милонгу весь день, но когда подошло время, выяснилось, что она еще раздета, не накрашена, серьги не подобраны… В общем, надо поспешать, чтобы не опоздать. Конечно, в принципе безразлично, когда именно приходишь на милонгу, но Алёна предпочитала появляться пораньше. В начале милонги всегда почему-то много свободных партнеров. Есть из кого выбирать, кому именно послать, согласно кодигос, кодексу поведения на милонге, зазывный взгляд. Потом набегает множество тангерочек, а среди них встречаются и помоложе нашей героини, и более раскованно и рискованно одетых, и, чего греха таить… нет, не красивее ее (это просто невозможно, немыслимо), а танцующих чуточку – самую чуточку! – лучше. Поэтому выпадали танды [10] (нечасто, но случалось такое), которые Алёна пропускала. Она прекрасно понимала, что нельзя все время танцевать, но… Но так хотелось!

И вот сегодня она опаздывала. А посему вылетела из дому натурально сломя голову. То есть до такой степени сломя, что, нажав на кнопку домофона и сильно толкнув дверь, едва не сшибла ею с крыльца мужчину, который стоял там и, видимо, собирался нажать код какой-то квартиры. Крыльцо у подъезда, в котором жила Алёна, было невысокое и узкое, перила на нем давно сломались, и вместо них торчала какая-то кривая железяка, которая к тому же болталась, так что если бы вы захотели найти в тех перилах опору, вышло бы с точностью до наоборот.

Именно это и произошло с мужчиной, которого задела дверью Алёна. Он отпрянул, схватился за перила – и они подло подались в сторону, да ладно бы еще в сторону ступенек, а то ведь в сторону провала в стороне от крылечка. Провал был высотой метра в полтора, да еще под ним была ниша, в которую выходило окно фирмы, размещавшейся в подвале дома. В общем, там поболе двух метров получалось. Очень может быть, незнакомец удержался бы на ступеньках, но Алёна в ту минуту вспомнила, как однажды на крыльце ее чемодан не удержался и свалился в провал. От него отвалилось одно колесико, Алёне пришлось возвращаться домой, перепихивать вещи в другой чемодан, менее вместительный и удобный, отчего она чуть на поезд не опоздала… Так вот, мгновенно вспомнив сейчас про разбитый чемодан, наша героиня решила не допустить, чтобы нечто подобное произошло с человеком, которого она толкнула дверью. Поэтому обеими руками (сумка висела на плече и не мешала) вцепилась в него и даже немножко притянула к себе, чтобы уж наверняка удержать. И мужчина тоже за Алёну обеими руками схватился и немножко ее придержал. Таким образом, можно сказать, обнявшись, они несколько мгновений стояли и смотрели друг на друга в последних отсветах, как любят писать поэты, угасающего дня.

Известно, что видел перед собой незнакомец: немыслимую красавицу постбальзаковского возраста с веселыми светлыми глазами, вздернутым носом и темно-русыми кудряшками, распушившимися надо лбом. От глаз ее он не отрывался, а руками осязал безупречные рельефы ее фигуры. Алёна же видела перед собой лицо с несколько острыми чертами, довольно приятное, хотя его привлекательности явно мешали слишком жесткие складки у рта. Мужчине было хорошо за сорок, но это можно угадать, только если присматриваться. С жесткостью в его лице сочеталось некое… легкомыслие. Или бесшабашность, скажем так. Еще можно сказать, что роста он был высокого, довольно худой, а одет во что-то темное – деталей не разглядишь в сумерках.

– Спасибо, вы меня спасли, – наконец произнес незнакомец, все так же глазея на Алёну.

Наша героиня, по свойственному ей обостренному чувству справедливости, хотела напомнить, что сначала чуть не сшибла его с крыльца, но потом решила не быть такой уж самоедкой.

– На здоровье, – обронила она и сделала попытку высвободиться.

Но человек не отпускал.

– А скажите, пожалуйста… – начал было он, но в то мгновение мимо них к двери протиснулась массивная фигура и сказала:

– Леночка, здравствуйте! Как дела?

В голосе звучала милая такая усмешечка, которую при желании можно было принять и за ехидную. Вот так уж получалось, что с обладательницей этой фигуры (с соседкой Ниной Ивановной) Алёна всегда сталкивалась в самых двусмысленных ситуациях, связанных с мужчинами. Ну, например, Нина Ивановна проходила мимо именно в ту минуту, когда Алёна на пороге своей квартиры обменивалась прощальным пылким поцелуем с Андреем или Дракончегом. Или возникала, когда Алёна целовалась с наипершим, наилепшим другом и почти что братом Лешим, с которым они недавно попали в совершенно безумную историю с разными темными знахарями и старинными сокровищами [11] . Она появлялась, когда от Алёны выходил слесарь, электрик, журналист, пришедший брать у нее интервью, – словом, любое существо мужского пола, рядом с которым оказывалась Алёна, немедленно провоцировало материализацию Нины Ивановны. Судя по обычному в таких случаях выражению соседкиного лица, она явно была уверена, что Алёна со всеми этими мужчинами спит. И вот вам, пожалуйста, – еще один!

Впрочем, Нина Ивановна была тетка добродушнейшая и если и сплетничала о нашей героине, то весьма весело и безобидно. А вот женщина, которая сейчас вслед за ней протиснулась мимо Алёны и незнакомца, была очень даже не безобидная. Не далее как в прошлом году между ними произошла схватка масштаба нешуточного – Раиса делала все, чтобы нашу героиню предать в железные руки охранников правопорядка [12] , а когда не удалось, внешне угомонилась, но лютую злость против Алёны все же затаила. Злость подпитывалась воспоминанием о том, как писательница, которая жила этажом выше Раисы, ее однажды (а может, дважды) слегка залила, не уследив за стиральной машинкой. Ну, в общем, обыкновенные жилищные нюансы, которые каждый переживал, ибо квартирный вопрос всех нас одинаково испортил.

– Шла б к себе домой, да и обнималась там сколько хочется, – проворчала Раиса как бы в пространство.

Но Алёна услышала, решительно высвободилась из рук незнакомца и торопливо сбежала по ступенькам. И мигом забыла о встреченном мужчине. Да ну, ерунда, подумаешь! Ей сегодня предстоит обниматься часа три с самыми разными мужчинами, и не просто так обниматься, а быть заключенной в изысканное объятие аргентинского танго, которое называется тоже невероятно изысканно – el abrazo!

А на тех листочках было написано:

Чтобы вполне сохранить свою тайну, дома я не могла заикнуться о занятиях живописью. Я даже помыслить боялась, что N узнает о моем страстном увлечении. Можно вообразить, как бы он все опошлил своим языком, который не знал пощады, унижая… так же, как и его кисть.

И я решила снять близ площади Мадлен каморку, где могла бы хранить мольберты и готовые работы.

А между прочим, готовых работ у меня оставалось не так уж много – они нравились людям, их покупали. Чаще всего, конечно, туристы, но бывало, что и парижане, которым нравилась моя Мадлен, смотревшая на них из былых времен. Ведь многие еще помнили те времена и с удовольствием вызывали их в памяти. Такой площадь была до войны, до крушения мира… Случалось даже, что какой-нибудь человек терпеливо ждал, пока я закончу картину, и потом сразу уносил ее, хотя на ней еще не высохли краски.

Я никогда не запрашивала дорого. И никогда не жалела о том, что продавала. Я отпускала свои творения на волю, как птиц.

Иногда ко мне подходили цветочницы и подолгу стояли за моей спиной, пропуская клиентов. Постепенно с некоторыми мы познакомились (конечно, я представлялась им как Мадлен!) и подружились, и я узнала их истории, невероятно меня заинтересовавшие.

Ну что ж, мои догадки оказались верны: кое-кто из девушек продавал цветы не только днем, но и ночью, но под покровом темноты они торговали теми цветами, которые, так сказать, росли у них между ног.