Мужняя жена
Шрифт:
Служанка тоже смотрит на солнце, что остановилось на небе и ни чуточки не двигается. Хозяин считает ометы, а она — часы до того, как на поле выпадет роса. И, подумать только, солнце с места не двинется, видно, никогда не сядет… Неужто оно не может сжалиться над тем, кто гнет спину на поле от зари до зари?..
О чем думает Мэрит? Она не считает ни ометы, ни часы. Она вяжет сноп и осторожно кладет его на землю. Это поле ее и Повеля, это зерно ее и Повеля. Она напрягает все силы, чтобы помочь снять урожай, хотя еще не успела окрепнуть. Но земля и то, что растет на ней, требуют помощи ее рук.
А Хокан требует, чтобы она бросила все это. Как услышал про то, что она натворила, стал еще настойчивее. Что делать, ей пришлось открыться ему. Стоило им повстречаться, как она не смогла устоять. Слишком тяжкой была для нее мука носить в сердце тайну от него. Как только он пришел, ее так и потянуло сказать ему все, как есть. До чего же сладко было ей снова прильнуть к нему. Слова сами полились потоком из ее уст. И после стало на душе так легко и отрадно. Все, что она скрывала от Повеля, не тяготило ее столь сильно, как эта единственная тайна от Хокана. А все оттого, что он люб ей. Им и так в жизни много приходится лгать, пусть же хоть друг другу они будут всегда говорить правду.
Так Хокану довелось узнать, отчего она сильно хворала и лежала в постели. Тут он так сильно сжал ее, словно хотел уберечь от беды: а вдруг она лишилась бы жизни! Или покалечила себя на веки вечные! Вдруг он потерял бы ее! И как только она посмела! Ведь она знает, что без Нее ему не жить. С нею он может поделиться всем на свете, ей он может сказать больше, чем всем людям на земле, при виде ее слова сами срываются у него с языка. Как же посмела она такое натворить!
— Сама того не ведаю! Я голову потеряла с горя!
Она стала просить у него прощения. Ведь, может, это был его младенец, а она выкинула его. Теперь уже не узнаешь, чей он был; а может, ему досадно, что он никогда так и не узнает правды. Худо она поступила.
Но думает Хокан лишь об одном: она чуть не лишилась жизни, и больше такого с ней не должно случиться из-за него. Теперь им это будет уроком, сами во всем виноваты.
— Твари мы презренные, — говорит он. — Твари трусливые.
— Это я труслива, — всхлипывает она у его груди.
— Наперед будешь знать.
— Да уж я заглянула беде в лицо.
— Уходи со мной! Слышь, уйдем!
Да, он хочет, чтобы она бросила Повеля, он и прежде требовал этого и будет требовать, покуда она не послушает его. Он давно уже твердо решил уйти из дому и взять ее с собой. Может быть, они бы уже ушли отсюда, кабы не ее болезнь, которую она сама себе причинила. Ведь в Хэгербеке его удерживает лишь она одна. Если бы она только согласилась, он в любой день ушел бы отсюда. Ему уже давным-давно опостылело красться, прятаться и лгать. Если они убегут отсюда, то сразу станут свободными. А пока остаются здесь, должны каждый день бояться, что все откроется. Теперь-то она должна уйти с ним…
Хокан говорит так, словно у него есть несколько лошадей, запряженных в повозки, что стоят и ждут их: садись, поехали, все готово! Он говорит так, словно у него есть господский двор, куда можно привезти ее. А у него нет даже избы в лесу на горушке. Он говорит так, будто у него денег полная мошна. А что у них есть? У нее самой есть лишь одна вещица, которую можно продать, — серебряный подвенечный пояс. Стоит он денег немалых. Но это украшение издавна принадлежало ее роду и досталось ей в наследство. Его носили все невесты в роду и надевала она сама. Оно словно бы принадлежало не ей одной, а всем невестам до нее. И если она лишится серебряного пояса, то как бы опозорит их всех: последняя невеста убежала от мужа, продала свой пояс и жила в блуде с чужим мужиком.
Хокан вне себя от нетерпения, ему все легче легкого. А она знает, что они скоро станут голодными и бездомными. Кто даст приют им, кто накормит их, когда они уйдут из деревни? Где они возьмут одежду, когда та, что есть у них, износится? Есть люди, что ушли в лес и стали свободными. Но они живут в землянках. А она не хочет жить в землянке и никогда не видеть солнца Лишь воры да разбойники могут снести такую жизнь. Ворам больше и делать ничего не остается…
Да уж, легко плясать босиком, да ноги исколешь. И она все еще не решается согласиться, как ни просит ее Хокан, как ни понуждает. Как-никак Мэрит все еще крестьянская жена Она ест свой хлеб в своей усадьбе, она осторожно кладет сноп на землю, бережет каждый колосок. Хокан расписывает ей, что лес и вода накормят их дичью и рыбой, но для нее возделанная земля надежнее. Для нее другой жизни, кроме той, какою она жила с младенчества, и быть не может. А якшаться со всяким сбродом, что слоняется по дорогам и укрывается в лесах, она не желает. Она из тех, кто живет жизнью оседлой и спокойной.
Мэрит. жена Повеля Йертссона, ходит по полю в страдную пору. Вокруг нее работают на полях другие жницы. Время от времени на поле Повеля смотрят чьи-то глаза, кто-то распрямляет спину и вяжет сноп. Вот оно что, баба Повеля вышла на работу! И, как только головы жниц окажутся рядом, чтобы можно было шепнуть друг другу на ухо, так слышится: «Она… вон она! Вон она ходит! Поднялась с постели!»
Вот уже до чего дошло. Смотрят на жену Повеля и шепчутся.
В Хэгербеке дома стоят так близко друг к другу, что каждый шаг у людей на виду. Режешь курицу — соседи уже знают про то. Сажаешь хлеб в печь — рядом в доме пахнет печеным. Выйдешь под вечер поискать блох в сорочке — тебя непременно увидят. Чужие глаза глядят на тебя из щелей, из-за каждого угла, провожают тебя на тропинке. Деревня лежит, отгороженная от остального мира, и жителям ее остается заниматься своими делами, как бы будничны они ни были. А большие события не случаются каждый день. Рождение, свадьба, поминки — такое бывает, почитай, раз в году, не чаще. А пока их нет, приходится довольствоваться новостями не столь важными, тешиться ими в свое удовольствие, такими, как кражи по мелочи либо драка без увечья и смертоубийства.
Но нынешним летом случилось в деревне такое, что бывает далеко не всякий год. Теперь уже все вышло наружу.
Началось. Две хозяйки говорят третьей: «До чего же поздно она доит коров по вечерам». — «Нет, из дому она рано уходит с кувшинами. Я вчера видела, как она шла». — «А я видела, как поздно она возвращалась домой». — «Что же тогда она делает там так долго?»
Молва идет дальше. Пастушонок сказывал одной хозяйке, что он встретил мужика в лесу вечером, когда доят коров. А одна крестьянка сама встретила этого человека в ту же пору, а после тут же повстречала и женщину, что поздно доит коров по вечерам. Кумушки тут же восклицают: «Подумать только, его, а после ее?» — «Да, это были те самые он и она».
Пока что эти две кумушки лишь заподозрили, но точно не знают. Но вот они затевают беседу с другими, которые видели и слышали, почитай, то же самое. Дальше — больше, и вот подозрение вырастает в уверенность. Сплетня ползет от одной хозяйки к другой. Дочерям на выданье тоже кое-что сказано, но служанкам и малолетним говорить ни к чему.
В ласковую минутку жена доверит новость мужу, тот велит ей держать язык за зубами, коли это не доказано. Застать их никто не застал. А носить на хвосте худую молву, что порочит честь и доброе имя людей, опасно. К тому же эти люди слывут в деревне степенными. Однако сядет он вечером выпить кружку вина с соседом, и станет его мучить эта тайна. А уши послушать рады. И то, что ходило из уст в уста у баб, начали передавать друг другу мужики. Многие говорят, что это брехня и что, мол, лучше об этом помалкивать. Оттого сперва об этом стараются не говорить громко на всю деревню. А соберутся два-три мужика и судачат. Имен на всякий случай не называют. Да и ни к чему! Мол, тот, что живет на краю деревни, и та, что поселилась у них в деревне в прошлом году.
Сначала начали шептаться, потом пошли пересуды, дальше — больше, и скоро об этом услыхала вся деревня. Когда пришла пора снимать урожай, вся деревня знала, что жена Повеля Йертссона путается с Хоканом Ингельссоном. Знали все, кроме Повеля. И в каждом росло затаенное любопытство: в что же будет, когда и этот последний в деревне узнает новость?
И на пшеничном поле во время жатвы люди шепчутся о Мэрит, головы поворачиваются к полю Повеля: вот она, шлюха поганая, двоемужница. Имя говорить опасаются, да и ни к чему. На весь Хэгербек у них лишь одна поганая шлюха.