Чтение онлайн

– Конечно-конечно, – закивал Рено. – Что ж, тогда мы оставляем вас. До завтра.

Они распрощались, и Петр Ильич занялся изучением комнат. Гостиничный номер поразил своей роскошью: здесь имелись ванная, ватерклозет, умывальник с горячей и холодной водой. Как позже выяснилось, подобные удобства присутствовали в каждом номере. Освещение везде было электрическое и газовое – свечей совсем не употреблялось.

Приняв ванну, Петр Ильич пошел в одиночестве побродить по Бродвею, чтобы избавиться от приступа меланхолии. Странная улица! Одноэтажные и двухэтажные домишки здесь чередовались с высоченными зданиями в девять этажей. В каком-то смысле это было красиво, во всяком случае – оригинально. А множество зелени радовало глаз.

Просматривая за завтраком прессу, Петр Ильич обнаружил, что во всех газетах уже напечатаны сведения о его прибытии и портрет. Он-то думал, что едет в страну, где его никто не знает, а оказалось, он здесь даже более известен и любим, чем в Европе.

Вскоре зашли вчерашние знакомцы – Майер и Рено, сообщившие, что его ждут на репетицию.

Расположенное на углу Пятьдесят седьмой улицы и Седьмой авеню, строгое прямоугольное здание возвышалось над поверхностью земли на тридцать футов. Сам зал, оформленный в темно-розовом цвете, был громаден: кроме обычных рядов партера, имелось еще четыре ряда лож. Стены и потолок украшали фрески в итальянском стиле.

Когда Петр Ильич вошел, оркестр играл финал Пятой симфонии Бетховена. За пультом стоял высокий и статный молодой человек.

– Это Уолтер Дамрош, – прошептал ему Майер.

Он кивнул: несмотря на молодость, Дамрош был известным дирижером. Как только симфония закончилась, Петр Ильич направился к нему, но вынужден был остановиться, чтобы ответить на громкое приветствие оркестра. Оказывается, все музыканты его прекрасно знали. Дамрош даже произнес небольшую, но лестную речь, сопровождавшуюся бурными овациями.

Прорепетировав первую и третью части сюиты, Петр Ильич остался доволен музыкантами: работать со столь превосходным оркестром было сплошным удовольствием.

После репетиции и обеда начались визиты: к Рено, к Дамрошу, к Гайду. В гостиницу он вернулся к одиннадцати часам ночи абсолютно изможденным. Зато такая насыщенная программа не оставляла времени для тоски.

Американцы, понравившиеся с первой же встречи, с каждым днем все больше поражали своей прямотой, искренностью, щедростью, радушием и готовностью услужить.

Вскоре репетиции перенесли в большой зал, где собственно и должен был происходить концерт. Однако его еще достраивали, и репетировали под шум рабочих, стук молотка и суету распорядителей. Да и оркестр расположился неудачно – в ширину всей громадной эстрады, из-за чего пострадала звучность: стала скверной и неровной. Это ужасно раздражало, и несколько раз Петр Ильич чувствовал приступы бешенства и желание со скандалом бросить все и убежать. Кое-как проиграл сюиту, но из-за беспорядка в нотах и усталости музыкантов бросил в середине первой части.

Свободное время Петр Ильич проводил в прогулках по городу, чтении и написании писем домой.

Нью-Йорк – громадный город – поражал своей странностью. Дома здесь росли ввысь – одна недавно отстроенная гостиница насчитывала семнадцать этажей! Как можно жить на такой высоте, Петр Ильич отказывался понимать. Впрочем, объяснялось это просто: стоящий на полуострове город, со всех сторон окруженный водой, не мог расти в ширину, вот и рос в высоту. Поражало и то, что улицы были тихи и немноголюдны. Извозчиков и фиакров почти не встречалось. Как объяснил Рено, все движение происходило или по конке или по железной дороге, идущей разветвлениями через весь город.

К сожалению, минуты одиночества выдавались редко: мало того, что Майер и Рено, взявшие опеку над ним, повсюду сопровождали, знакомя с разными людьми и показывая достопримечательности, так еще и журналисты осаждали.

В газетах много писали про Петра Ильича – каждое утро можно было прочитать новую статью. А в одной из них он обнаружил позабавившие его строчки:

«Чайковский приехал в нашу страну в сопровождении своей жены на пароходе «Британия» 26-го числа прошлого месяца».

Он удивленно приподнял брови: откуда они взяли про жену? Вроде бы никаких женщин в поездке его не сопровождало. И тут он в досаде хлопнул себя по лбу, поняв, в чем дело: наверное, журналисты видели, как он садился в карету вместе с Алисой Рено! Он усмехнулся: вот так и рождаются слухи. Зато заключительный пассаж был до того лестным, что даже чересчур:

«Появление Чайковского среди нас является событием величайшего значения в музыкальном мире, так как он считается одним из величайших ныне здравствующих композиторов».

Незадолго до концерта Моррис Рено дал в честь Петра Ильича роскошный званный обед. Просторная зала в доме Рено сияла позолотой, на высоких окнах висели бархатные портьеры. Стол был весь усыпан цветами. Возле прибора каждой дамы лежал букет, а для мужчин приготовили букетики из ландышей, которые, когда гости расселись, каждый вздел в бутоньерку фрака. Около дамских приборов стоял портретик Петра Ильича в изящной рамке.

До того, как сели за стол, Рено подвел его познакомиться с высокой светловолосой девушкой, державшейся скромно, но уверенно.

– Мисс Адель Аус дер Оэ. Она пианистка и будет исполнять ваш Первый концерт.

– Мне хотелось бы, чтобы вы послушали меня и подсказали, что можно улучшить, – попросила она.

– Конечно. Завтра вечером вас устроит?

– Вполне.

Она улыбнулась и отошла, а Рено продолжил рассказ:

– Адель приехала в Америку четыре года назад без гроша, но заручившись приглашением сыграть в симфоническом обществе концерт Листа – она его ученица. Ее игра понравилась, посыпались приглашения со всех сторон. И везде ее сопровождал огромный успех. В течение четырех лет Адель слонялась из города в город по всей Америке, et voil`a – у нее капитал в полмиллиона марок!

Вот она Америка – в мгновение ока здесь можно сделаться миллионером.

Обед длился более двух часов и состоял из невероятного количества изысканных кушаний. Особенно поразил десерт. В коробочках подали мороженое, а при нем аспидные дощечки с грифельным карандашом и губкой, на коих были изящно начертаны отрывки из сочинений Петра Ильича. Предполагалось, что на этих дощечках он оставит свой автограф. Нигде и никогда его не принимали с такой любовью и почтением. Будь он моложе, наверное, испытывал бы большое удовольствие от пребывания в интересной новой стране. Но сейчас он переносил все как легкое и смягченное благоприятными обстоятельствами наказание. Стремление по-прежнему оставалось одно: домой, домой, домой! Только письма от родных приносили утешение, помогая справиться с тоской. Поэтому утренние часы, когда доставляли корреспонденцию, стали для него лучшими минутами дня.