Музыка души
Шрифт:
Долгожданное письмо от Надежды Филаретовны враз уничтожило всю безмятежность. Она писала, что крайняя запутанность ее дел, грозящая разорением, не позволяет больше давать прежнюю субсидию. Дела ее давно шли нехорошо, но до сих пор фон Мекк уверяла, что никакие перипетии на субсидию не повлияют. Столь резкая перемена поразила Петра Ильича, но даже не это главное. В конце концов, он был достаточно обеспечен, чтобы не нуждаться в постоянной поддержке. Обиден был отказ поддерживать дальнейшую переписку. Будто бы он общался с ней только ради денег! Все еще надеясь, что произошло недоразумение, Петр Ильич высказал мягкий упрек:
«Последние слова Вашего письма немножко обидели меня, но думаю, что Вы не можете серьезно допустить то, что Вы пишете. Неужели Вы считаете меня способным помнить о Вас, только пока я пользовался Вашими деньгами! Неужели я могу хоть на единый миг забыть то, что Вы для меня сделали и сколько я Вам обязан?»
До сих пор он ни разу не тяготился помощью фон Мекк благодаря ее такту и радушной готовности поддержать. Но теперь задним числом стало стыдно, противно и досадно. Даже захотелось, чтобы Надежда Филаретовна нуждалась в его помощи, и он смог бы вернуть ей долг.
Вскоре Петр Ильич узнал, что страх разорения был мимолетный – фон Мекк все еще оставалась богата. И тогда в ее письме он увидел желание отделаться от него под первым попавшимся предлогом. Кажется, он слишком идеализировал их отношения. В последней попытке спасти былую дружбу он написал Надежде Филаретовне, выражая готовность продолжать переписку независимо от ее денежной помощи. Но она проигнорировала желание поддержать общение, упорно не отвечая на письма и будто вычеркнув его из своей жизни. Не значило ли это, что их возвышенная идеальная дружба была лишь капризом богатой женщины?
Эта история отравила пребывание в Тифлисе. И уже ни чудная погода, ни приятное общество, ни множество развлечений, ни предстоящая постановка «Пиковой дамы» не могли рассеять тоски и тайной меланхолии.
Петр Ильич старался думать исключительно о подготовке к предстоящему концерту – благо репетиции отнимали огромное количество времени и сил. Его начало трясти еще за два дня до концерта. Ипполитов-Иванов – директор Тифлисского отделения Русского музыкального общества – всячески развлекал его, чтобы заставить забыть о страхе: возил в роскошный Ботанический сад, показывал великана в одном из балаганов и даже катал на каруселях. Последнее особенно порадовало – Петр Ильич веселился как ребенок, почти забыв о кошмаре, предстоявшем на следующий день.
Но перед выступлением страх вернулся стократно. Поднимаясь на дирижерское возвышение, будто на эшафот, Петр Ильич с ужасом осознал, что напрочь забыл сюиту и не может вспомнить, как начинается вступление к фуге. Мелькнула мысль: повернуться и убежать. И только громадными усилиями воли удалось не поддаться ей. Глаза застилал густой туман, в котором плавали силуэты музыкантов. Сердце колотилось у самого горла. Как он переворачивал страницы партитуры? Как махал палочкой? Весь концерт не покидала мысль: «Больше никогда! Дирижерство равносильно самоубийству!»
Тем не менее концерт превратился в ряд бесконечных оваций. Петру Ильичу поднесли венки, диплом на звание почетного члена Тифлисского музыкального кружка, дирижерскую палочку, а к концу вечера засыпали цветами.
Потом состоялся парадный ужин с тостами. Измученному переживаниями Петру Ильичу больше всего на свете хотелось остаться одному и перевести дух, но он не смел обидеть друзей. Впрочем, искренние и теплые речи помогли прийти в себя, немного расслабиться.
Самым трогательным стало выступление поэта Опочинина. Встав с бокалом в руке, он произнес:
– Прошу простить мои плохие вирши – я старался, как мог, выразить восхищение перед нашим дорогим композитором:
Прекрасен шум стозвучный моря,
Прекрасен леса дивный шум.
В них лепет ласки, вопли горя,
Мечты любви, тревога дум
Слились в одной волшебной песне;
Но во сто раз еще прелестней,
Еще волшебней силой чар
То море звуков, лес гармоний,
Что в ряде опер и симфоний
Твой славный гений дал нам в дар.
То грозной бурей поражая,
То тихой песнью слух лаская,
В них перед нами чередой
Проходит все: Полтавский бой,
Марии страсть, любовь Андрея,
Проклятья старца Кочубея,
Мазепы слава и позор,
Народа вопли и задор,
И пушек гром, и кровь сражений,
«Деревня, где скучал Евгений»
И с Ленским грустная дуэль.
Мечты, волненья бедной Тани,
Простой рассказ любимой няни,
И в поле пастуха свирель,
И мщенья полные напевы
Великой Орлеанской Девы,
Красавиц спящих дивный ряд,
В руках у мстительной злодейки
Ужасный, страшный, тайный яд,
И смерть несчастной Чародейки…
И сын, измученный вконец,
И проклинающий отец,
И скоморохов танец пьяный,
И прелесть гордая Оксаны,
Что обольщала молодца,
И беса хитрые обманы,
И страсть Вакулы-кузнеца,
Опричника лихая драма
И сила грозного царя…
Виденья, «Пиковая дама»
И полная чудес заря,
Наполеона марш мятежный,
Что раздавался под Москвой,
И строй молитвы мощно-нежной,
Молитвы русской и святой,
Что силу вражью отражала
И нам победу даровала…
Увы, всего не перечесть!
Так воздадим же славу, честь
Тому избраннику отчизны,
Который много в дар ей дал
И в звуках всю поэму жизни
Пред нами дивно начертал.
Бурные аплодисменты и одобрительные восклицания встретили поэтическое подношение. Смущенно улыбнувшись, Опочинин сел на место. Петр Ильич был растроган до слез и долго его благодарил.
Два дня спустя, провожаемый огромной толпой родных, друзей и поклонников, он покинул Тифлис, чтобы навестить другого брата в Таганроге. Он давно уже обещал Ипполиту приехать в гости, да все никак не мог собраться.
***
Дом Ипполита располагался на высоком отвесном берегу, откуда открывался чудный вид на даль Таганрогского залива. Встретили Петра Ильича радушно и сердечно. Тася, которую он не видел уж двенадцать лет, превратилась в совсем взрослую барышню – симпатичную, умную и бойкую. Быстро освоившись с дядей, она остроумно рассказывала про институт, который недавно покинула. Окруженный заботой и вниманием, Петр Ильич немедленно забыл и о напряжении последних дней, и о предательстве Надежды Филаретовны, пребывая в отличном расположении духа.