Чтение онлайн

От этих слов Левицкая ударилась в слезы и, конечно, больше ничего не могла спеть.

– Ну, полно тебе, Николай Григорьевич, – увещевал друга Петр Ильич. – Отпусти ее, пусть успокоится. Разволновалась – бывает.

Вспыльчивый как порох Рубинштейн был все-таки добрым человеком, и слезы распекаемых им учеников тут же смягчали его.

– Хорошо-хорошо, ступайте домой, – согласился он и позвал исполнительницу главной роли: – Климентова!

В Климентовой, несмотря на неумелость, чувствовалась теплота и искренность, и Татьяна из нее получилась очень даже неплохая. Онегин – Гилев – разочаровал: пел он старательно, но его голос был так ничтожен, так сух и лишен прелести! Зато постановка и костюмы оказались хороши, хор и оркестр исполняли свое дело прекрасно.

После репетиции товарищи принялись хвалить и поздравлять Петра Ильича. Он с удовольствием отметил, что все они полюбили музыку «Евгения Онегина». А скупой на похвалы Николай Григорьевич поразил решительным заявлением:

– Я просто влюблен в эту музыку!

Танеев, собиравшийся тоже сказать что-то сочувственное, так и не смог подобрать слов и просто разрыдался.

В день премьеры Петр Ильич страшно волновался. Перед началом Николай Григорьевич позвал его на сцену, где собралась вся профессура консерватории, поднесшая ему венок при всеобщих громких рукоплесканиях. Пришлось ответить на речь Рубинштейна, с трудом подбирая слова, запинаясь, ценой ужасного напряжения нервов.

Во время представления беспокойство достигло крайних размеров и дошло до степени мучительных терзаний. К сожалению, страхи оправдались. Репетиция и то прошла лучше. В квартете первого акта Ольга сбилась, остальные спутались, замолчали, и, наконец, заиграл один оркестр, причем певцы выглядели смущенными и запели, наконец, в разных тонах.

Хотя автора вызывали на сцену, овации, встречавшие его появление, скорее выражали сочувствие к прежним заслугам и радость видеть его после слухов о болезни сияющим, здоровым и полным сил для дальнейшей деятельности. Бурю восторга произвели только народный хор с танцами и куплеты Трике – далеко не главные и не лучшие моменты оперы. Конечно, можно утешаться тем, что впечатление испортило не самое лучшее исполнение: все-таки играли неопытные студенты, а не профессиональные артисты.

Во время антракта в уголок, где прятался Петр Ильич, заглянул Антон Григорьевич, приехавший специально на премьеру. Едва поздоровавшись, он потащил за собой бывшего ученика:

– Пойдемте-пойдемте, я нашел отличную ложу, совершенно пустую.

Зачем надо было идти в ложу, Петр Ильич так и не понял, но подчинился: спорить с Рубинштейнами, что со страшим, что с младшим – гиблое дело.

Уже шагнув в упомянутую ложу, он заметил там красивую девушку в роскошном туалете, в которой узнал известную певицу-любительницу Александру Панаеву – бывшую безнадежную Толину любовь. Испугавшись, он попятился, но Рубинштейн безжалостно подтолкнул его сзади в спину, и, споткнувшись о порог, он упал в ложу.

– Вот это ваше место, у ее ног. Просите прощения, – расхохотался Антон Григорьевич.

Петр Ильич знал, что Александра Валериановна давно искала случая познакомиться с ним, но до сих пор он под разными предлогами увиливал, до дрожи боясь новых знакомств.

Он покраснел до корней волос, поднялся, чувствуя себя невероятно неловко, и сел на кончик стула, мечтая только о том, чтобы как можно скорее сбежать отсюда. Мало того, что его смущало общество незнакомой женщины, так еще и первое появление перед ней получилось комичным. Александра Валериановна пыталась завязать разговор, что-то спрашивала, но весь ее энтузиазм разбивался об ужас Петра Ильича – он упорно молчал, в немом страдании оглядываясь на дверь. Наконец, чувствуя, что больше не выдержит, вскочил и, простившись с Рубинштейном, стремглав вылетел из ложи. Хотелось убить Антона Григорьевича – надо же было поставить его в столь неловкое положение! Страшно вообразить, что подумала о нем Панаева!

По окончании спектакля все поехали в «Эрмитаж» [25] отмечать премьеру. Первая половина празднества получилась тягостной и мрачной из-за присутствия Антона Григорьевича, которому опера не понравилась. Не умея притворяться, абсолютно лишенный способности смягчать неприятную правду, он предпочел молчать. Его молчание удручающе действовало на всех присутствующих, а особенно на Петра Ильича, жаждавшего одобрения учителя, и Николая Григорьевича, ценившего мнение брата.

Но вот Антон Григорьевич раскланялся и покинул собрание, после чего все оживились, стало весело и шумно.

– «Евгений Онегин» – столь крупное достижение русского искусства, - с жаром доказывал Николай Григорьевич, – что его необходимо вынести на суд широкой публики. Опера непременно должна быть поставлена на большой сцене.

– Не думаю, что стоит это делать, – возражал Петр Ильич, – в ней есть множество недостатков, да и интимность музыкального замысла не понравится публике. Сам видел, как холодно ее сегодня приняли.

– Все это глупости и пустяки! Публику смутила близость изображаемой эпохи: они привыкли видеть в операх фараонов, эфиопских принцесс, царей и народные бунты. Но они быстро оценят гениальность твоей музыки, поверь. «Онегин» должен идти в Большом театре – я ручаюсь за успех!

Мало-помалу Петр Ильич сдался под напором Рубинштейна, и они принялись увлеченно обсуждать, что кое-где надо усилить оркестровку, а на балу шестой картины приписать танцы, поправить кое-какие мелочи…

Время показало правоту Николая Григорьевича: публика не слишком бурно аплодировала, зато колоссальный, небывалый в летописях русской музыки успех оперы выразился в бесконечном ряде полных сборов.

После дружеских посиделок Петр Ильич пошел к Юргенсону: обсудить накопившиеся дела, да и просто повидаться с другом и его семьей.

– У нас проблемы с литургией, – озабоченно сообщил Петр Иванович, когда они устроились в кабинете. – Певческая капелла конфисковала ее и запретила мне печатать.

– Почему? – Петр Ильич недоуменно приподнял брови.

– Потому что есть закон, по которому печатать и петь разрешается только те духовные сочинения, которые предварительно одобрены директором Придворной капеллы, то есть Бехметьевым, – сердито ответил Юргенсон. – А я, понимаешь, осмелился что-то издавать, не спросив у него разрешения. Бехметьев устроил дознание, на каком основании разрешена к печати твоя литургия. И хотя у нас есть разрешение Московского комитета цензуры духовных книг, обер-полицмейстер Козлов конфисковал все сто сорок три экземпляра.

– И что теперь делать?

Петр Ильич был огорчен и растерян. Ну, почему из-за никому ненужных формальностей рушится то, во что он вложил столько души?

– Начнем дело в суде, – решительно заявил Петр Иванович и, заметив, как друг при слове «суд» нервно поежился, добавил: – Не беспокойся. Правда на нашей стороне. Обещаю, мы выиграем это дело и Бехметьев еще заплатит убытки.

Он излучал столько уверенности и решительности, что Петр Ильич невольно улыбнулся. Когда Юргенсон говорил таким тоном, верилось, что все получится.

По просьбе Анатолия Петр Ильич вернулся в Петербург, где брат потащил его знакомиться с Панаевой.

– Она замечательная женщина и твоя большая почитательница, – убеждал Толя.

Петр Ильич сдался, оговорив в качестве условия, что он пойдет в гости в сопровождении обоих близнецов и сидеть за столом будет между ними, дабы никто не надоедал ему разговорами и вообще поменьше обращали на него внимание.

За обедом, все еще чувствуя себя неловко, Петр Ильич едва участвовал в натянутой беседе, сидел с опущенными глазами, боясь, что если станет смотреть на окружающих, смутится еще больше. К счастью, здесь присутствовали давние знакомые – Жедринский и Леля Апухтин, благодаря остроумию которых обед прошел непринужденно.