Чтение онлайн

Но надо же все-таки знакомиться с хозяйкой. И, решив, что лучший способ сблизиться с певицей – попросить ее спеть, Петр Ильич, сам не решаясь заговорить с Александрой Валериановной, передал свою просьбу через Анатолия. Та с радостью согласилась, и он сел за рояль. Братья, все это время не сводившие с него глаз, устроились, точно стража, по обеим сторонам от рояля. Если Панаева и удивилась, то виду не подала и встала чуть поодаль.

– Анатолий, попроси спеть что-нибудь из Моцарта, – тихо обратился Петр Ильич к брату.

– Петр Ильич просит Моцарта, – объявил тот весело.

Александра Валериановна запела арию Памины из «Волшебной флейты». У нее был чудесный голос, которым она в совершенстве владела. Петр Ильич был покорен. Когда ария закончилась, он опустил руки на колени и восхищено вздохнул:

– Как хорошо! – и обратился к другому брату: – Модест, попроси спеть что-нибудь еще.

Оба близнеца с сияющими лицами, явно наслаждаясь происходящим, хором обратились к хозяйке:

– Ему нравится, и он просит спеть еще что-нибудь.

Польщенная похвалой Панаева спела арию из «Дон Жуана», а потом – арию из «Сомнамбулы», которую Петр Ильич любил в ранней молодости, и несколько его романсов. Все больше очаровываясь ее талантом, он постепенно забыл про свое смущение, оживился, повеселел и, наконец, смог нормально общаться с хозяйкой. Она, в свою очередь, заулыбалась и облегченно вздохнула. Александра Валериановна оказалась милой интересной девушкой – умной, тактичной, с прекрасным вкусом. И почему он не может никогда нормально знакомиться с людьми без таких вот долгих привыканий? Он частенько сожалел об этой своей особенности, пытался бороться с ней, но безуспешно.

***

Петр Ильич разбирал свою корреспонденцию, когда вошел швейцар – дела Анатолия, у которого он остановился в Петербурге, шли в гору и он устроился как зажиточный барин.

– Вас просит какая-то дама, Петр Ильич. Называться отказывается, но приходила еще вчера и бродила, поджидая вас, около подъезда.

Сразу возникло подозрение, что это Антонина, и захотелось немедленно сбежать. Но Петр Ильич подавил малодушный порыв – лучше уж выяснить все сразу до конца – и вошел в кабинет брата, где ждала посетительница.

Предчувствие не подвело. Едва он появился в кабинете, Антонина, выглядевшая вполне цветуще, бросилась ему на шею и затараторила:

– Петичка, как я по тебе соскучилась! Я так тебя люблю… жить без тебя не могу… На любые условия согласна, лишь бы быть вместе…

И так далее, и так далее, не замолкая ни на секунду. На что бы она ни рассчитывала подобным поведением, Петр Ильич почувствовал только досаду, раздражение и отвращение. Он отцепил ее от себя и, заставив сесть в кресло, попытался воззвать к здравому смыслу:

– Я знаю, что очень виноват перед тобой. Я желаю тебе всяческого благополучия, но никакой совместной жизни быть не может. Пойми это, наконец!

Она тут же ударилась в слезы:

– Это все родственники твои, я знаю! Они меня ненавидят и настроили тебя против меня!

– Нина… – устало попытался возразить Петр Ильич, но она уже перескочила на другую тему:

– Я ходила смотреть твоего «Евгения Онегина». Он чудесен, Петичка, твоя музыка гениальна!

Петр Ильич растерялся от столь резкого перехода, а Антонина уже опять перешла к слезам и уверениям в любви. Он просто не знал, что делать и как прекратить эту невыносимую сцену. Пытался убедить, что никакие просьбы не заставят его жить с ней вместе – пусть она просит о чем угодно, но не об этом. И даже вручил ей сто рублей на обратную поездку в Москву.

После этого Антонина вдруг прекратила истерику, повеселела и принялась рассказывать о мужчинах, которые были влюблены в нее, в заключение высказав желание повидаться с Модестом и Анатолием. Когда близнецы явились – причем у Толи было выражение лица, будто он серьезно обдумывает, а не задушить ли ее голыми руками – Антонина немедленно поспешила навстречу, осыпала нежностями и уверениями в любви, будто не она несколько минут назад обвиняла их во всех смертных грехах. Близнецы переглянулись с недоумением, не зная как реагировать, но Антонина точно и не замечала всеобщей растерянности. На напоминание о разводе она рассмеялась:

– Какой развод? Я не хочу с тобой расставаться. Признай, ты ведь любишь меня в глубине души и рано или поздно вернешься ко мне. Я дождусь.

– В самом деле? – Анатолий скептически приподнял брови. – Зачем же подсылали к нам зимой господина предлагать условия развода?

– Какого господина? – Антонина недоуменно нахмурилась, а на подробное описание внешности беспечно отмахнулась: – Ах, этот! Да он просто подлый интриган. Я и не думала никуда его посылать. Просто он влюблен в меня и решил все устроить за моей спиной.

Наконец, ко всеобщему облегчению, Антонина распрощалась и ушла. Петр Ильич в отчаянии провел рукой по лицу и без сил опустился в кресло. Нет, развода тут явно ждать не приходится. Как же убедить ее, чтобы она оставила свои наивные надежды и перестала докучать ему?

Несколько дней спустя Петр Ильич столкнулся с Антониной, прогуливавшейся возле его дома.

– Что ты здесь делаешь опять? – воскликнул он возмущенно, не потрудившись поздороваться.

– Не беспокойся, Петичка, я просто гуляю, – невинно ответила она. – Я живу в этом доме.

Петр Ильич на мгновение остолбенел от подобной новости. Неужели она никогда от него не отстанет?

– Прошу тебя, Антонина, уезжай в Москву. И напрасно ты ищешь здесь свиданий со мной – у меня нет на это времени.

– Я не могу жить вдали от тебя и в Москву уеду только вместе с тобой.

Петр Ильич едва не застонал от отчаяния и бессилия. И поспешил побыстрее скрыться. А вечером получил от Антонины длинное, бестолковое письмо с новыми уверениями в вечной любви. Жизнь в Петербурге была окончательно отравлена: теперь приходилось все время прятаться от преследовавшей его Антонины. И он уехал в Москву раньше, чем собирался. В результате резко ухудшилось самочувствие, появилась слабость и нервная боль в ногах.

Эпопея на этом не закончилась. В последний день его пребывания в Москве, Антонина вдруг появилась в его квартире – да не одна, а со своей сестрой. Начала она опять с любовных излияний, но Петр Ильич, на этот раз сразу начавший злиться и горячиться, пресек их:

– Пойми же, наконец, никогда, ни за что, ни при каких условиях я не буду жить с тобой. Ни за что на свете!

Антонина на мгновение замолчала – то ли ошеломленная страстностью и убежденностью его тона, то ли еще почему – а потом вдруг резко приняла деловой тон: