Чтение онлайн

Самойлов задумчиво смотрел в черную тьму за окном. Матвеев искоса взглянул на него и понимающе хмыкнул. Его тоже тянуло домой, в родной город, в Екатеринбург.

— У меня есть ряпушка. Давай поджарим, чтобы повеселее стало… Устроим пир и отметим новоселье, — предложил Матвеев. — Кого-то еще бог послал…

На лестнице послышались шаги, кто-то в темноте нашаривал дверь. Матвеев машинально взглянул на свое пальто, висевшее возле двери: «Должно быть, опять за мной…» — подумал он. И не ошибся: за ним пришел посыльный из ревкома.

— Пир, как видно, придется отложить, — Самойлов улыбнулся.

Матвеев был уже в пальто.

— Посмотри за плитой. Ряпушка в коридоре, в шкафчике. Я, наверное, задержусь. Ну, пока.

«И поездку за семьей Матвееву тоже, пожалуй, придется отложить», — подумал Самойлов, оставшись один.

Самойлов и Матвеев по-разному оценивали обстановку в Карелии. Матвеев верил, что уже настали мирные времена, и собирался ехать за семьей. Да, здесь, в Поморье, действительно было спокойно. Но оба они, и Самойлов и Матвеев, знали, что в приграничных деревнях, расположенных в стороне от железной дороги, обстановка очень тревожная. Там орудуют белые агенты, в лесах скрываются вооруженные банды, случаются грабежи, убийства коммунистов, население запугано. Оба знали об этом, но опять-таки относились к этому по-разному. Матвеев считал, что это отголоски уже минувших событий. Так было и у них в Екатеринбурге после лета 1919 года, когда белых там окончательно разгромили. Еще долго было неспокойно, а потом понемногу все утихомирилось. Это вроде мертвой зыби: буря давно прошла, а море все волнуется. Матвеев полагал, что после того, как с Финляндией заключен договор о мире и сотрудничестве, финляндское правительство и армия не станут принимать участия в военных авантюрах, направленных против Советской Карелии. Отдельные организации и лица, конечно, могут бесноваться, они готовы и на террористические акты, могут создавать в пограничных деревнях тревожную обстановку. Для обуздания и ликвидации их надо предпринимать и крупные операции, но главное — улучшить условия жизни людей, укрепить в них чувство уверенности и спокойствия.

Самойлов тоже не думал, что обострение обстановки в приграничье чревато войной, но он был озабочен больше, чем Матвеев. Нет, это не просто волнение после бури. Действуют силы, которые могут вызвать новую бурю, если их не обуздать вовремя. Это — классовая борьба, которая не прекращается подобно утихшей буре. Эта борьба будет продолжаться еще долго, тем более что по другую сторону баррикад стоят внешние силы. Эта борьба не прекращается с заключением дипломатических соглашений. В ней надо силе противопоставлять силу, проискам класса эксплуататоров — власть рабочего класса, диктатуру пролетариата. Эти мысли Самойлова были не чисто теоретическими рассуждениями, он исходил из более подробной информации об обстановке в карельских волостях. Самойлов знал, что в деревнях есть не только запуганные, живущие в страхе люди, но также есть люди, которые готовы бороться и защищать Советскую власть. Они нуждаются в помощи, в оружии, в руководстве. Их нужно поддержать морально, а той широкой пропаганде, которую белые ведут весьма умело, спекулируя на идеях братства финнов и карел, свободы, не жалея на то ни средств, ни силы, прибегая к провокациям, угрозам, террору, насилию, — всей этой пропаганде надо противопоставить разъяснительную работу среди населения. Больше всего Самойлова тревожило то спокойствие, которое проявляли волостные Советы и ревкомы, местные коммунисты и командование расположенных в этих районах частей Красной Армии. В то же время Самойлов сомневался в своих выводах: может быть, он преувеличивает опасность. Ведь случались вылазки врага и раньше, но на удар отвечали еще более сокрушительным ударом. «Ну что ж, поживем — увидим, — успокаивал себя Самойлов, подкладывая в плиту щепки. — Ну, а что касается Матвеева… Конечно, у него полное право привезти сюда семью. Уже сколько лет живет бобылем! Семья там бедствует, дети растут без отца. Да и народ себя почувствует спокойнее, если руководители Советской власти на местах покажут пример и перейдут с казарменного положения к мирной семейной жизни». От этих мыслей у Самойлова на душе стало теплее, и он замечтался. Да, он останется в Карелии до тех пор, пока будет нужно, но как только появится возможность — уедет домой, в Петроград. Вернется на свой завод или… в общем, пойдет туда, куда партия направит. Вспомнилось, как Мишка любил качаться на отцовском колене. Теперь Миша большой, на колено не посадишь. Скоро парень тоже наденет красноармейскую форму и буденовку со звездой. Призовут его, наверное, уже этой осенью. Чем парень хуже отца? Пусть послужит — на пользу пойдет… Если признают негодным, даже обидно будет. Шура тоже, наверное, не будет против, чтобы парень пошел в Красную Армию. Хотя, конечно, женщины… они очень переживают за детей, тревожится. Шура-то все понимает: она сознательная, хотя в партии и не состоит. Впрочем, она тоже большевичка, только беспартийная. Ведь еще до революции Шурочка помогала большевикам в нелегальной работе, листовки распространяла. А сейчас она на заводе в женотделе. Активистка! Шура-Шурочка, сама маленькая, а шустрая, что воробей. Нет, Миша должен быть не хуже своих родителей…

Крышка на чайнике запрыгала, зазвенела. Самойлов развязал свой вещмешок, достал чай, хлеб, сахар. Потом вспомнил о ряпушке. В коридоре он нашел в шкафчике целую миску свежепросоленной ряпушки. Все последние годы Самойлову больше приходилось иметь дело с воблой, которая стала для него как бы символом этих тревожных времен, а ряпушка казалась ему рыбой мирного времени, в его сознании она не вязалась с войной. Самойлов налил в сковородку немного воды и поджарил ряпушку. О, если бы было масло! Но рыба все равно получилась вкусная, такая вкусная, что Самойлову стоило труда удержаться, чтобы не съесть всю. Но, заметив, что осталось уже полсковородки рыбы, он решительно накрыл сковородку крышкой.

Напившись чаю, Самойлов убрал за собой. В комнате Матвеева было чисто и прибрано. Посуда стояла на полке, застланной чистой бумагой. Но все-таки чувствовалось, что комната прибрана не женской, а мужской рукой. Стены голые, стол без скатерти, да и ведро с водой и метла стоят не так и не на том месте, куда бы их поставила хозяйка. Самойлов попытался вспомнить, как бы их поставила Шурочка, но не смог. Он стал опять думать о сыне. Если парня возьмут в армию, надо, чтобы он попал сюда, в Карелию. Нет, не для того, чтобы отец устроил ему какие-то поблажки. Пусть служит, как все. Просто хотелось, чтобы Сын был поближе.

Матвеев вернулся в первом часу ночи. Вид у него был усталый, озабоченный. Думая о чем-то своем, он молча взял сковородку с рыбой и стал рассеянно есть ее.

— Едешь? — спросил Самойлов.

— Еду.

— Когда?

— Утром.

— Да? Вот здорово! Ты же поедешь через Петроград… — Самойлов поднялся с кровати. — Может, зайдешь к моим?

— Не зайду. Я еду в Тунгуду.

— Вот как! Это меняет дело.

— Да, меняет. Многое меняет. Ты надолго в Кемь? Можешь хозяйничать тут.

— Задержусь на пару дней, — отвечал Самойлов. — С границы народ идет сюда. Вроде бегут от чего-то. Да ты знаешь. Надо побеседовать с ними.

— Знаю. Только, наверно, они преувеличивают. У страха-то глаза велики, — не очень уверенно сказал Матвеев. — Скорей всего, бегут от голода.

— Да, разумеется.. Но не только от голода, — заметил Самойлов.

…В Кесяйоки к Матвееву присоединился Липкин, и они вдвоем поехали по деревням. Липкин знал места и людей, знал карельский язык, да и вообще ездить вдвоем спокойнее. Матвеев придавал своей поездке большое значение. Приближалась четвертая годовщина Октябрьской революции, до праздника оставалось совсем мало, и надо было сделать все, чтобы праздник прошел как надо, чтобы он укрепил в людях веру в непоколебимость Советской власти. Матвеев хотел проследить, как идет подготовка к торжествам, помочь там, где нужна помощь, провести распределение продовольствия нуждающимся семьям и заодно ознакомиться с положением на местах; убедиться, настолько ли оно тревожное, как считают.

Они с Липкиным побывали уже в нескольких деревнях и собирались ехать обратно, когда их пригласили в небольшую деревеньку под Тунгудой посмотреть новый клуб. Впрочем, клуб был не такой уж новый: просто в большой избе, брошенной бежавшими хозяевами, убрали перегородки, соорудили сцену, а вместо разобранной русской печи поставили две круглые печки, занимающие немного места. Все это сделали сами жители деревни. Собирались по субботам, приглашали на помощь молодежь из соседних деревень и работали, а после работы устраивали танцы. Открытие клуба было приурочено к праздникам. К нему готовили программу, которая к приезду Матвеева еще была не совсем готова. Поэтому в честь приезда гостей из уездного центра устроили танцы.

Народу на танцы собралось много. Правда, больше было девушек, парней совсем мало. Да и те, что пришли, были лет пятнадцати, а то и моложе. Но и эти кавалеры были нарасхват. Не оставили девчата в покое и стариков — тоже тащили танцевать.

— Тут и мы, пожалуй, сойдем за молодых, — сказал, смеясь, Матвеев.

— Чего сидишь? Иди танцуй, — ответил Липкин.

На гармони играл молодой парнишка. Гармонист он был, видно, неважный и нередко сбивался, но старался вовсю. Липкин знал, что когда-то в этой деревне жил самый лучший во всей округе гармонист. Кажется, он был сыном хозяина этого дома. Потом он, куда-то исчез, то ли ушел в Финляндию, то ли скрывался в лесу. Каково же было удивление Липкина, когда вдруг в самый разгар танцев на пороге появился всем известный гармонист. Послышались удивленные возгласы, все перестали танцевать. Но гармонист улыбнулся, подошел к растерявшемуся парнишке и взял у него гармонь. Старая гармонь, словно почувствовавшая, что находится в умелых руках своего прежнего хозяина, заиграла так, что пары, подхваченные ее музыкой, вновь закружились по избе. Было весело, шумно, и никто не заметил, как в избу вошло несколько вооруженных людей. Позже других заметили появление бандитов Липкин и Матвеев, сидевшие в дальнем углу возле сцены.

Липкин хотел выхватить наган, но какой-то здоровенный мужчина, сидевший рядом с ним, словно тисками сжал его руку.

— Тихо!

Матвеева тоже схватили за руки. Весь красный от натуги, он вырывался, но его держали крепко.

Из-за вооруженных бандитов вышел вперед молодой финн в офицерской форме.

— Господа коммунисты, выходите! — крикнул он.

Липкин хотел вскочить, с отчаяния крикнуть что-то в ответ, но широкая ладонь соседа зажала ему рот… В избе поднялась паника, истошно завизжали девушки, бросившиеся к выходу; кто-то схватил полено и ударил по лампе. Стало темно. И тогда, перекрыв визг, шум, крики, в темноте прозвучал громкий голос человека, зажавшего рот Липкину:

— Их давно здесь нет. Уже час, как ушли. Дурачье! Бегите. Может, поймаете.

Офицер выругался, выскочил из избы. За ним последовали и остальные бандиты. Мужики тоже выбежали из клуба, кое-кто успел забежать домой за ружьем, и вскоре вслед бандитам загрохотали выстрелы из дробовиков. Бандиты на огонь не отвечали. Видимо, торопились догнать Липкина и Матвеева.

— А теперь, браток, дай табачку, — сказал сосед Липкина, показав пустой кисет. — И еще тебе скажу: надо знать, когда можно стрелять, а когда нельзя.