Чтение онлайн

— Я не могу остаться, — скрывать ухмылку уже не было смысла, и он выпустил ее наружу.

— Шаайенн…

— Не могу — и ты это знаешь. Иначе не пришла бы проверять, все ли у меня в порядке, не съем ли твоих работников, не покусаю ли зогров… Зогр-то — здоровый, его за раз не съешь, так что…

— Да я не потому пришла! — снова рассердилась она, стремительно подошла, и ему показалось, что сейчас или ударит, или целоваться полезет, но Мышка просто присела напротив. Так же резко, как делала вообще всё. Присела, хлопнула ладонями теперь по его коленям и заглянула в глаза снизу вверх. — Я к тебе пришла. Какая мне разница, насколько ты изменился, а? Я не знала тебя раньше. Но хочу узнать сейчас. И не надо меня запугивать. Я тебя не боюсь, кем бы ты ни был.

— Зато я тебя побаиваюсь, — честно признался Йен. — Ты знаешь, какая страшная бываешь…

Мышка возмущенно фыркнула и опять вскочила. Выдохнула:

— Знаешь что!

— Вот-вот, — кивнул Йен. — Я только что чуть не подпрыгнул от страха.

— Не нравлюсь — так и скажи!

Йен усмехнулся, снова ласково, мягко. Покачал головой. И честно ответил:

— Не нравишься. Как и я тебе, сама сказала. Так что все в порядке, милая, это взаимно.

Мышка круто развернулась и вышла. Теперь дверью хлопнула так, что разбудила, наверное, всех, кто еще не успел проснуться от ее возмущенных криков.

“Надо будет уйти перед рассветом, — подумал Йен. — А то с них станется — придут утром честь дамы отстаивать. И тогда я все-таки сорвусь…”

Чего сердиться? Он же правду сказал. Она ему совершенно не нравилась. Что там может нравиться? Нос картошкой, глазки — мелкие темные бусинки, черты лица — слишком крупные, слишком твердые, почти мальчишеские…

Он медленно улегся на ложе, забросил за голову теперь обе руки и уставился в потолок.

Естественно, она ему не нравилась. И он точно не хотел проводить с ней ночь. Если бы было можно, он просто остался бы, еще чуть-чуть, совсем ненадолго. Чтоб она переживала, что он простудится. Чтобы спрашивала, почему он слишком зол под вечер. Чтобы просила не ссориться ни с кем, не драться. А он бы все равно ссорился и дрался, и ему могли бы подбить глаз, а то и сломать челюсть. Было бы здорово, если б ему можно было подбить глаз или что-нибудь сломать. Если бы он был настоящим, нормальным человеком.

Да, тогда бы он остался.

Йен закрыл глаза.

Сон не шел.

Было пусто.

“Может, потому Нивен боится женщин? — подумал Йен. — Он чувствительный, он эту пустоту раньше чувствовал. Может, даже с каждой своей женщиной чувствовал… Точнее — после ухода каждой женщины...”

Впрочем, скорее всего, Нивен чувствовал что-то другое. Может, ему было страшно. Может, больно. Может, наоборот, слишком весело, а он же такой злой и мрачный, что веселиться никак нельзя. Откуда Йену, Затхэ, древнему монстру, знать, что может чувствовать Нивен? Он-то сам не умеет чувствовать, как люди. Никогда не умел. Никогда не научится.

И то, что для него пустота, для них — совершенно иное.

Именно поэтому ему никогда не жить с ними.

Слишком разные.

Дверь с громким хлопком распахнулась и в комнату стремительно вернулась Мышка.

— Знаешь что! — повторилась она и угрожающе ткнула в него когтистым пальчиком. — Знаешь что, делай, что хочешь, а одну ночь ты мне, как ни крути, должен!

Йен поднялся на локтях. Хотел что-то ответить, но не успел придумать — она слишком быстро оказалась рядом. Сбросила куртку на пол. Провела рукой по волосам — и те, освобожденные от заколки, рассыпались темным водопадом по плечам.

— Я пытался, — напомнил Йен, отодвигаясь к спинке ложа, но догадываясь, что это бесполезно. Огляделся по сторонам. — Вот даже обидно: раз в жизни пытался поступить благородно, а никто не заметил…

Мышка улыбнулась хищно, совсем не по-мышиному.

— Ты пытался, — согласилась она, — но ничего не вышло.

И мягко, по-кошачьи, запрыгнула на кровать.

От ее волос пахло морозным горным ветром.

“На ветру, значит, разгуливала, пока все с зограми возились…” — мысленно обиделся Йен. Тут же осознал, что от него-то пахнет совсем иначе. Но обдумать это не успел.

Она склонилась к нему, волосы чиркнули по щекам, губы, едва коснувшись его губ, скользнули к шее, а руки вдруг оказались под мешком, который здесь считают одеждой.

Ух’эр свалился с облака почти на голову — Эйра едва успела отскочить. Хорошо, что сил еще хватило: как была самой прыгучей из всех, так и осталась.

И теперь стояла над ним, скрестив руки на груди. Наблюдала, как, хрустя костями, он собирает себя обратно. Хрустел долго — с большой высоты, видать, упал. Так долго, что Эйра принялась грызть ноготь от скуки. Потому ее слова прозвучали невнятно — с ногтем во рту попробуй внятно поговори:

— Не пойму, брат... Ты пытался убить меня или себя? Или нас обоих, чтобы было, как в какой-нибудь красивой людской легенде в мою честь?

Ух'эр как раз вправлял челюсть, потому ответить не мог, и Эйра продолжила:

— Вот как можно быть такими лицемерами? Если уж говорить о людях. Говорят, что умереть вместе — это красиво, но сделать так сами — не-ет, не хотят. Вот начали бы умирать, разбившись на пары, во имя любви, знаешь, сколько крови бы мне досталось... — и мечтательно улыбнулась.

— Мне, — сказал Ух'эр и сел. Ударил себя ладонью по спине. Хрустнул хребет.

"Ага, — подумала Эйра, — сделаем вид, что он у тебя есть, милый братец, будто это не ты только и делаешь, что сидишь у ног своего драгоценного Лаэфа и ему поддакиваешь..."

А вслух переспросила:

— Что?

— Умершие, даже в твою честь, мои, — хрустнул плечами он. — Тебе, как обычно, остается довольствоваться слезами, крошка.

Усмехнулся, но вышло еще более криво, чем всегда: не до конца вправил челюсть. Ударил кулаком с другой стороны — и та с сухим треском стала на место.

— Сейчас никто из нас ничем не довольствуется, — мрачно напомнила Эйра.

<