Чтение онлайн

— Ты же не ребенок. Промой, на ноже были специи. Хочешь потом вскрывать у хирурга?

— Больно!

— Жизнь вообще говно, котенок.

— Прекрати меня так называть!

— Тогда, взрослый кот, дай руку, я сам промою. Зажмурься и думай о вискасе.

Мне хочется его ударить, но это можно сделать только локтем, а локоть надежно прижат к теплому боку Виктора. Страх перед обработкой царапины глупый, иррациональный и детский, но он смешивается со страхом перед бывшим мужем и вином в крови, и я плыву.

Вздрагиваю: сначала от нового прикосновения холодной воды, а потом от касания пальцев, которые мягко, но уверенно смывают кровь с ладони. Не смотреть оказывается еще сложнее: так все другие чувства обостряются в разы. Смотреть тоже невыносимо, потому что его пальцы так обхватывают запястье, что невольно в голову лезут мысли о том, с какой легкостью Виктор может его сломать.

Я стараюсь стоять с равнодушным видом, отчаянно скрывая дрожь. Сейчас страх совсем неуместен, мне ведь не делают ничего плохого. Но на краешке сознания противный червячок все равно шепчет «Совсем нет нужды делать это так близко. Совсем нет нужны так прикасаться. И уже пора остановиться, ведь крови больше нет…».

Кровь действительно остановилась, но Островский не спешит меня выпускать. Не выключая воду, он промакивает мою ладонь бумажным полотенцем и щедро поливает царапину перекисью. Она шипит и я вместе с ней.

— Ну тихо, сейчас пройдет.

Он невесомо гладит основание ладони, там, где сквозь тонкую кожу проглядывают венки. Я с трудом сглатываю, чувствуя, что несмотря на холодную воду, по руке распространяется тепло. И сердце бьется быстрее.

Затем несколькими ловкими движениями Виктор забинтовывает мне ладошку, и получается даже удобно: бинт почти не сковывает движений. Но я все равно злюсь на себя. Думала, стану ребятам хорошей компанией, а вместо этого сначала заставила их всю ночь носиться по лесу, а теперь вот превратилась в беспомощную девицу с забинтованным пальчиком. Бесполезное существо какое-то.

Я вдруг понимаю, что порез обработан и забинтован, а Островский не спешит меня выпускать. И не только выводит горячие узоры на запястье, но и обжигает дыханием шею.

— По-моему, пора заканчивать, — с трудом, дыхание почему-то не слушается, — говорю я.

— Не могу, — получаю хриплый ответ.

Мне не хватает сил вырваться. Не потому что он крепко держит, а потому что сил этих совсем немного. И с каждым новым прикосновением все меньше и меньше. Мое тело перестает слушаться, теперь для него существуют только совершенно новые ощущения.

Для себя я давно решила, что секс и все к нему относящееся — не моя история. Бывают же асексуалы, правда? Меня не трогали околоэротические сцены в фильмах, не интересовали любовные романы. Иногда — еще до замужества — я влюблялась, но верхом фантазий были прогулки за ручку и нежные поцелуи, которые имели совсем не сексуальный подтекст.

Так странно в двадцать три года вдруг обнаружить, что существуют эмоции, которых я раньше не испытывала. Что тело может отзываться такой волнующей дрожью, а низ живота сводить всего лишь от того, как сильные руки ведут по бедрам, приподнимая край платья.

Я пьяна. Черт.

Слишком пьяна, чтобы взять себя в руки. Достаточно пьяна, чтобы кайфовать от прикосновений мужчины, которого вроде как ненавижу.

Брызги от ледяной воды, которую никто и не подумал закрыть, резко контрастируют с касаниями горячей ладони. Я чувствую, как сердце пропускает удары, один за другим, и как тело наливается тяжестью, а голова идет кругом.

Со мной что-то не так. Что-то сломалось, ведь так не бывает. Нельзя одновременно ненавидеть и сгорать от желания. Это вино или… или что-то в голове перемкнуло, и завтра я пожалею! Если не заставлю его остановиться, то пожалею!

Но вместо этого, когда рука Островского поднимается выше, проникает под резинку трусиков и повторяет все движения там. Одновременно с этим губами он прикасается к моей шее, лаская следы вчерашних поцелуев языком — и они снова горят. Я должна его остановить, должна вырываться так же, как в клубе, но вместо этого, когда по телу проходит разряд тока от осторожной, но уверенной ласки между ног, я выгибаюсь, подставляясь под сладкую пытку всем телом.

Я слышу его хриплое дыхание и чувствую, с какой силой бьется сердце. Мое уже готово остановиться. Я никогда еще не чувствовала ничего подобного, и все сбивает с толку. И то, что не чувствовала, и то, что не должна. И не с ним, и не здесь, не так… но Виктор как будто точно знает, как надо прикасаться, чтобы мозг отключился, а тело не слушалось. Чтобы внизу живота напряжение достигло максимума.

Чтобы каждый раз, когда он нажимает на пульсирующий клитор, я вздрагивала.

Он пахнет красным вином и шалфеем.

Он прикусывает мне мочку уха, когда я не сдерживаю стон и выгибаюсь, когда внутри все взрывается совершенно ново, ярко. Когда ногти впиваются в его руку, не то умоляя отпустить меня, не то — не останавливаться, потому что с каждой новой волной удовольствия мне все легче и легче дышать.

И все стихает, а сердце — нет. Кожа горит, и накатывает смертельная усталость. Я открываю глаза и встречаюсь с Островским взглядом: мы отражаемся в зеркале над раковиной. Ничего лишнего или пошлого, только лица и часть его руки, обхватившей меня за плечи.

Почему-то кажется, что взгляд через зеркальную поверхность проникает глубже, чем глаза-в-глаза.

— Зачем? — одними губами произношу я.

Вместо ответа Островский разворачивает меня и целует.

Как вчера.

Только медленнее, глубже, увереннее. Без злости, просто потому что понимает: я в такой растерянности, что со мной можно делать все, что угодно. Поцелуи — не самый плохой вариант. Я так и не определяюсь, хочу ему ответить, или нет, но Виктор не собирается давать мне шанс на принятие решения. Языком он раздвигает мои губы, превращая поцелуй во что-то куда более интимное, нежели то, что происходило несколько минут назад.

И снова новое. Потому что я никогда так не целовалась. И даже не думала, что это возможно. Особенно с ним.

— Аврора! Тебе нужна помощь?! Что… Ой!

Лиана испуганно отпрыгивает от двери и с грохотом ее закрывает, а я будто прихожу в себя и отталкиваю Островского.

— Не смей в лес! — успевает крикнуть он мне вслед.

Но я не хочу убегать в лес. Я хочу к себе! Хочу в душ, хочу тереть кожу мочалкой до красноты, смыть с себя его запах, ощущение его рук! Хочу убедить себя, что это был лишь сон! Хочу перестать чувствовать то, что чувствую.

Хочу перестать хотеть его.

На следующее утро я смотрела на блистер *****нора и отстраненно думала: кому пришло в голову нарисовать на коробке нежный цветочек? Девушки не пьют эту дрянь, думая о цветочках и романтике. Они пьют их так, как я: тайком ото всех, в кабинете врача, смотрящего с противной стыдной жалостью.

Если отец узнает, что я выпила экстренный контрацептив, он меня убьет. Он уже назначил дату свадьбы и словно превратился в другого человека. Я не хочу верить в то, что мой отец ради собственной репутации заставит меня выйти за насильника, но вот какая штука с реальностью: веришь ты в нее или нет — она от этого не меняется.