Чтение онлайн

Скатку шинели решил оставить в гардеробе. Наступило лето, теплынь, зачем таскать на себе лишнюю тяжесть. На будущее не люблю загадывать. Живы будем – всё добудем. Вечером при обходе помещения будет потеха. Висит шинель, а хозяина нет. Найти его! А был ли вообще человек?

… Пройдут годы и в этом тихом особняке на Гоголевском бульваре откроется Центральный шахматный клуб…

Часовой, видимо ему сообщили по телефону, уже ничего не спрашивал и сразу открыл калитку. У тротуара стоял сверкающий солнечными зайчиками чёрный лимузин марки «Линкольн» с бегущей гончей собакой на радиаторной коробке. Неужели этот «чёрный блеск» приехал за мной? Нам примелькались всегда покрытые грязью камуфлированные фронтовые машины – «эмки» летом зелёные, а зимою грязно-белые.

Открылась задняя дверца и послышался тихий голос:

– Садитесь, поедем.

В глубине машины сидел человек в штатском. Сразу узнал полковника Лебедева. Эта встреча обрадовала меня. Его любили и уважали в бригаде, как опытного и знающего командира. Обеспечиваемые им выброски десантных групп не имели несчастных случаев. Мы заранее чувствовали, что всё будет в порядке, поднималось хорошее настроение.

С командирами у нас сложились особые товарищеские, доброжелательные отношения. Совместное выполнение специальных опасных боевых операций, где жизнь зависела от общих усилий, способствовали сближению. Командиров обычно называли по имени и отчеству. При посторонних это было своего рода конспирацией. Мы уважали их и понимали их превосходство, поэтому панибратство не мыслилось.

Из госпиталей наши товарищи возвращались в бригаду – это редкая привилегия спецчастей в годы войны – поэтому мы хорошо знали друг друга. Вежливое обращение, полнейшее отсутствие грубых выражений, высокомерия царило в отрядах и боевых группах на заданиях.

Высочайшая дисциплина держалась на сознательности, добровольности, чувстве патриотизма. Слово, приказ командира, сказанные спокойным голосом, шёпотом, жестом исполнялись безоговорочно, без малейших раздумий и сомнений, даже если это была команда идти на гибель. Значит, так надо, надо для спасения товарищей, для выполнения задания. Этот приказ был реальным, ощутимым, близким. За ним стояло высокое, безграничное и вечное – Родина.

Весной прошлого сорок второго года полковник долго беседовал в номере гостиницы «Москва» с нами, группой бойцов из Латышской стрелковой дивизии – в дальнейшем 43-й Гвардейской – прибывших на пополнение в ОМСБОН. Вызывали нас в номер по одному. Как единственный в команде москвич, я пошёл первым. За столом сидел человек средних лет в сером костюме. Другой склонился над тумбочкой с кипой бумаг.

После подробных анкетных данных меня спросили, как я представляю себе войну в глубоком вражеском тылу, какие мои военные знания – ответил, что двухгодичная высшая военная подготовка в институте, значки «Готов к труду и обороне» и «Ворошиловский стрелок». Как я мыслю, если потребуется пойти на самопожертвование?

Товарищ, наверное, не был на фронте и не знал, как за друга подставляешь свою грудь в бою. Надо признаться, что мне эти вопросы надоели. Я сгоряча выпалил, что когда в наш батальон, отозванный на отдых, приехало большое начальство и построили уже пополненный после потерь батальон и коротко сказали: «Пуйши – это парни – кто хочет бить фрицев у них в тылу? Учтите, что шансов остаться в живых будет мало! Кто согласен два шага вперёд!» Весь батальон, как пo команде, на едином выдохе, сделал два шага вперёд.

О том, что седой генерал вынул платок и вытер глаза, я не стал говорить, да и в тот день дул сильный с изморозью холодный северный ветер.

Сказал ещё, что из батальона отобрали только шестнадцать самых здоровых ребят, комсомольцев, которые все ушли на фронт добровольцами. И что мы знаем, на что идём. Там в коридоре ждут мои фронтовые товарищи, какие могут быть ещё вопросы?

Полковник и тогда был одет в штатский костюм. Мы по молодости пренебрежительно относились к людям в гражданской одежде: шла война.

Следующими за мной пошли вдвоём братья Антон и Франц Рекшне. Они вдвоём со всеми отступали из Прибалтики. Вдвоём с бутылками с горючей смесью вставали из окопа против фашистских танков, вдвоем в атакующих цепях брали Боровск под Москвой. Они вдвоём вернулись в освобождённую Латвию…

Из соседнего номера в коридоре, где мы толпились, вышел военный без знаков отличия, с орденом на гимнастёрке, и по-латышски обратился к нам:

– Парни, вы не очень громко митингуйте здесь, во-первых, в конце коридора живут эвакуированные из Прибалтики артисты, им совсем не обязательно знать, кто здесь бывает, во-вторых, с вами беседует старый заслуженный чекист-разведчик, полковник госбезопасности, прошу отнеситесь к нему с Должным вниманием и уважением.

Мы опешили: вот тебе и штатский, разом умолкли все разговоры. Долго мы ещё пробыли в тревожном ожидании. Потом полковник беседовал уже со всеми нами вместе. Невольно возникшая в начале антипатия, улетучилась, как будто её и не было. Многое в тот вечер узнали мы полезного для нашей будущей работы. Особо запомнились его слова, что надо иметь горячее сердце патриота, холодный ум, стальные нервы и чистые руки.

Поздно вечером, нас приехавших с фронта, повезли в баню, прежде чем прибыть в полк, куда нас направили служить. Баня оказалась в Алексеевском студенческом городке с типовыми двухэтажными домиками, напротив сельхозвыставки – ныне ВДНХ – вместо городка сейчас высятся громадные дома и проходит улица имени Бориса Галушкина. Героя Советского Союза, десантника-партизана, нашего однополчанина-омсбоновца.

В этой бане с друзьями студентами мне неоднократно приходилось бывать. Первым знакомым, встретившимся мне в родном городе, оказался… банщик! Старик обнял меня и даже прослезился. Приезжавших домой фронтовиков даже малознакомые люди встречали, как родных, приглашали в гости, хотя с продуктами было туговато. В тяжёлую годину особо проявилась любовь людей к своей Армии.

Банщик дядя Вася принёс берёзовые веники, извлечённые из какого-то музейного запасника.

– Ну, теперь наконец поверили, что ты москвич, – заулыбались парни, расхватывая метёлки, – теперь остаётся только познакомить нас с твоими красавицами студентками!

Прошёл год, и снова встреча с полковником Лебедевым. Этот внезапный вызов связан с ним: чем-то я ему приглянулся.

Автомобиль с Гоголевского бульвара свернул на улицу Фрунзе, старые москвичи называли её по старинке Знаменкой. Арбат, по которому я ходил в школу, остался позади. Проехали по Моховой, поднимаемся на Красную площадь по проезду, где в дни праздников идут колонны демонстрантов, справа – стены и башни Кремля, слева – Исторический музей.

И вот дорогая, не только каждому москвичу, Красная площадь. Подумалось, что шофёр не впервые без указания едет по этому маршруту. Вернусь ли сюда неизвестно…

Полковник словно прочитал мои мысли, слегка дотронулся до моего плеча и кивнул на оконце машины:

– Смотри, тебе не скоро удастся здесь побывать.

Мавзолей Ленина был замаскирован под домик с колоннами и портиком. Таких домиков в то время ещё много ютилось в старых московских переулках. Стены Кремля были расписаны зелёными пятнами, чёрными и белыми широкими полосами – сверху, с самолёта, они казались домами, садами, переулками.

Сбитые под Москвой фашистские асы на допросах показывали, что им очень трудно было ориентироваться из-за артистически выполненной маскировки зданий, улиц, обводного канала. Только «Кремлей» на излучинах Москвы-реки они насчитывали семь.