Чтение онлайн

Оборудование типографии более чем скромное: несколько наборных касс с небольшим количеством шрифтов и печатный станок «американка», который приводится в движение ногой. Только великан Костя Козлов может управиться с адской работой на этой машине, да и то, отпечатав тираж, он тут же валится с ног, и разбудить его не может никакая бомбежка.

Когда бригада вела жаркие бои на Мекензиевых горах, Кузьмин, Марфин и Корнеев распределили между собой «сферы влияния», и каждый старался ежедневно бывать в своих подразделениях. Марфин и Корнеев умудрились попасть даже в роту, совершавшую рейд в тыл противника, и вскоре мы с волнением читали о славных делах наших разведчиков.

В дни отражения декабрьского наступления немцев Кузьмин и Марфин были во втором батальоне, который, мужественно сражаясь, оттеснил врага и даже продвинулся вперед. Ночью газетчики добрались до КП батальона. Здесь Марфин записал рассказ комбата Гегешидзе и комиссара Турулина о прекрасном подвиге замполитрука Ивана Личкатого и краснофлотца Якова Федорова. Пробитый фашистской пулей партбилет Личкатого хранится теперь в Севастопольском музее. Заслуга в сохранении этой драгоценной реликвии принадлежит Григорию Кадигробу, одному из активных военкоров нашей газеты.

Под Новый год, 31 декабря, когда моряки решили по-севастопольски «поздравить» гитлеровцев с праздником, в рядах наступавших бойцов пятого батальона капитана Подчашинского находился Саша Корнеев. В редакцию он вернулся измученный, смертельно уставший, но полный живых впечатлений. И почти весь очередной номер газеты был составлен из написанных и организованных им материалов.

Газета много писала о снайперском движении, широко развернувшемся в подразделениях бригады по почину Васильева, Денисенко, Винника, Ковалева, Адамия. В апреле, когда некоторые подразделения бригады находились [214] на отдыхе, политотделу и редакции удалось провести несколько читательских конференций.

У редакции не счесть добровольных помощников. Неутомимыми военкорами были лихие, никогда не унывающие разведчики минометного дивизиона Владимир Филимонов и Борис Шершень. В редком номере газеты не появлялись корреспонденции лейтенанта Кравцова. Любовно заботились о своей газете политработники. Ищенко, как бы ни был занят, находил время, чтобы заглянуть в редакцию: узнать, как идут дела, посоветовать, ободрить газетчиков. Любимцем наших журналистов был работник политотдела старший политрук Крыжановский. Возвращаясь с переднего края, он, усталый до полусмерти, уже пожилой, с сединой в волосах человек, идет в редакцию. И тут всем уже не до сна. У Крыжановского всегда полно вестей, захватывающе интересных и поучительных. Старший политрук, примостившись поближе к коптилке, принимается писать. Тут же лист за листом Черников и Манусенко набирает его корреспонденцию. А на рассвете Крыжановский, так и не сомкнув глаз, берет с собой пачку только что отпечатанных газет и снова отправляется в подразделения.

Сейчас нашим газетчикам крепко достается. Бои уже идут возле Максимовой дачи. Типография расположена в подвале, по соседству с медсанбатом. Враг нащупал здание, бомбит чуть ли не каждый день. 20 июня бомба попала в склад, где были баллоны серного ангидрида. Начался пожар. Раненые в подвале оказались под угрозой. Марфин, Черников и Козлов, надев противогазы, кинулись тушить огонь, не обращая внимания на то, что противник, заметив дым и пламя пожара, стал еще сильнее бомбить район.

Госпиталь спасли. Спасли и набор только что сверстанной газеты, и очередной ее номер утром читали бойцы.

Последний номер бригадной газеты вышел 27 июня. Он стал боевой реликвией обороны Севастополя и ныне хранится в Центральном музее Советской Армии. Бойцы получали его, когда бои шли уже на Сапун-rope, а от Севастополя остались одни развалины.

Немцы прорвались к Максимовой даче. Работники редакции получили приказание перебазироваться. 29 июня они на машине направились в Севастополь, потом на мыс [215] Херсонес. Возобновить выпуск газеты уже не довелось. Началась эвакуация войск. Так как типографию спасти было невозможно, моряки уничтожили ее.

Сапун-гора

Ночь от дня для нас теперь отличается только тем, что несколько стихает перестрелка и спадает жара. Покоя и сна мы не знаем круглые сутки. Пока над головой не висят «юнкерсы», стремимся закрепиться, восстановить разрушенные огневые точки, отправить в тыл раненых. Без отдыха трудятся разведчики, напрягают слух и зрение наблюдатели, командиры тщательно взвешивают каждое донесение: надо предугадать, откуда враг готовит новый удар.

Я не покидаю своего наблюдательного пункта. 28 июня, в четыре часа утра, нас настораживает шум со стороны Ялтинского шоссе. На повороте дороги показывается мотоцикл, потом еще один, а за ним легковая машина. В предрассветной мгле трудно разглядеть подробности, но зоркие матросы все же замечают: и в машине и на мотоциклах — фашистские офицеры. Вот они уже на расстоянии винтовочного выстрела. Останавливаются, поднимаются на пригорок. Рассматривают Сапун-гору в бинокли.

Что же молчат наши снайперы? Неужели не видят?

Берусь уже за телефонную трубку, чтобы отдать распоряжение, когда с переднего края долетают отрывистые щелчки противотанковых ружей. Немецкие офицеры мечутся в страхе. Через несколько секунд все они лежат на земле. Молодцы Ной Адамия и его ученики!

Группы офицеров замечены и в других местах. Враг производит рекогносцировку. Значит, жди новых атак.

Собираю командиров и комиссаров. Тяжелые бои последних дней отразились на наших людях. Командиры батальонов капитаны Попов и Филиппов совсем молодые, а выглядят стариками. На утомленных, заросших лицах появились морщины, глубоко запали воспаленные глаза. Разговор не вяжется. Даже командир артиллерийского дивизиона Иванов, наш неугомонный весельчак, и тот молчит.

— Что-то не узнаю вас, — говорю я ему. [216]

— Да, да, — подхватывает Ищенко, — совсем не похож на себя наш Иванов. Ни одной шутки сегодня от него не услышали.

— Снаряды кончаются, — вздыхает Иванов. — Вот и не до веселья.

Объясняю собравшимся, зачем я их вызвал. Сапун-гора — последний наш рубеж. Отступать нам некуда. За нашей спиной Севастополь. Мы должны использовать все, чем располагаем, чтобы задержать врага.

Сил у нас немного осталось. В трех батальонах и тысячи бойцов не наберется. В артиллерийском и минометных дивизионах в строю не более четверти стволов, да и те вот-вот окажутся без боезапаса. Поддерживает нас еще батарея 130-миллиметровых пушек с позиций у Малахова кургана, но ее командир капитан Драпушко тоже жалуется: снаряды подходят к концу.

Мало, очень мало у нас осталось людей и техники. Примерно столько, сколько выделяли мы тогда на Северную сторону. Там этих сил нам хватило на два дня боев...

Товарищи, сидящие вокруг меня, все это знают. Знают, что подкреплений мы не получим. Всем частям фронта сейчас так же тяжело, а может, еще тяжелее, чем нам.

Будем сражаться до конца. Командиры докладывают свои соображения по организации обороны. Комиссары с уверенностью утверждают: люди выполнят свой долг. В последних боях еще более усилилось влияние коммунистов.

Расставаясь, крепко жмем друг другу руки: кто знает, удастся ли нам еще раз собраться вместе.

Будяков обещает максимально сократить тыловые подразделения, чтобы выделить людей на передовую. Он уже сформировал роту из 90 человек, командиром которой назначен капитан Минчонок. Она готова вступить в бой.

Штурм наших позиций немцы начали 29 июня в необычное время — в 2 часа 30 минут, когда было еще совсем темно. Сигналом послужил первый залп тяжелой немецкой батареи из района Сухой речки. И пошло... Привыкли мы ко всему, но такого еще не переживали. Ищенко кричит мне в самое ухо, а я не могу разобрать слов: все заглушает грохот взрывов. От беспрерывных [217] вспышек светло как днем. Сплошным пламенем озарен передний край: фашисты пустили в ход огнеметы. Их оранжевые мохнатые струи мечутся над «ничейной» полосой, обливают землю горящей жидкостью. Возле наших окопов вырастает стена огня. Люди задыхаются от жара и дыма. Яркое пламя ослепляет моряков, скрывает от них противника. Мы на своем наблюдательном пункте стоим, как над огнедышащей пропастью.