Чтение онлайн

Несмотря на свою энциклопедическую образованность, Рома была необычайно простодушна. И конечно же верила папе, который иногда обманывал ее в личных делах. Жизнь мамы отнюдь не была легкой. Ведь Райкин был интересным и фантастически обаятельным мужчиной. А вокруг роилось много женщин, которые мечтали завладеть им, - поклонницы буквально вешались ему на шею. Перенести такое очень трудно. Мама страдала, так как чаще всего это происходило на ее глазах, в театре. Некоторые актрисы весьма агрессивно добивались расположения Аркадия Исааковича. А папа не очень-то и сопротивлялся. Хотя сам и не делал шагов навстречу, но отказать подчас не умел, словом, попадался на женские крючки. Но Рома настолько его обожала, что все прощала и верила не особенно правдоподобным сказкам, которые он придумывал. Помните, как в анекдоте муж говорит жене, которая нашла в кровати чей-то бюстгальтер: "Ну ты же такая умная! Придумай сама что-нибудь!" Я помню момент, когда ко мне, уже замужней даме с ребенком, пришла мама. И, не выдержав, горько заплакала: "Катя, скажи, что мне делать? Я в таком отчаянии, по-моему, там у Аркадия что-то серьезное". "Мама, этого быть не может. Ты для него все -правая рука, мозг и сердце. Воздух! Он без тебя не может обойтись. А все остальное - это временно", успокаивала я маму. И все же пообещала ей непременно поговорить с отцом. Позвонила ему и попросила прийти. Весь наш разговор он сидел молча, опустив глаза, и внимательно слушал. "Папочка, ты достиг такой славы и любви. Ты эталон и пример для всех. Как можно, чтобы люди узнали о твоем адюльтере! Если это не так серьезно, пресеки немедленно! Ты делаешь больно маме и нам с Костей". Он вытер повлажневшие глаза и коротко ответил: "Я все понял". Папа знал, как я его обожаю, и прислушивался к моему мнению. Там все немедленно прекратилось.

– А болезнь мамы не была связана с этими переживаниями?

– Ее болезнь связана со многим. Ведь она фактически посвятила мужу всю жизнь. Если считать, что они стали жить еще до официальной женитьбы, то это с восемнадцати лет и до самой смерти. Не забывайте, родители годами колесили с гастролями по стране, буквально жили на чемоданах. А сколько выпало на ее долю переживаний, связанных с детьми! Я рано оторвалась от семьи. Поступив в театральный институт в Москве, уехала из дому. Маленький Котенька вечно оставался один с нянькой в Ленинграде. Конечно, все это не могло не сказаться на ее здоровье, и у мамы в шестьдесят лет случился тяжелый инсульт.

Вечная неустроенность, переезды, война... Только в 57-м они выбрались из коммуналки и получили отдельную квартиру. По-полгода давая концерты в Москве, родители жили в гостинице "Москва", в номере 1212, который многие знали и частенько, проходя мимо, заскакивали, Сколько историй связано с этим легендарным номером! Однажды Рома и Райкин вернулись поздно после спектакля еле живые от усталости. Отключили телефон и решили сразу же лечь спать. Вдруг звонок в дверь. На пороге стоит Гердт. "Зяма, я тебя очень люблю, но мы устали. Приходи в другой день", - просит Рома. "Умоляю! Только один анекдот", - не сдается Гердт. За одним последовал другой, а там пошло-поехало. В три часа ночи Райкин встает из-за стола и уходит в спальню. Потом вдруг возвращается разодетый, как на прием. Садится за стол и пальцами барабанит. "Аркаша, что с тобой?" - "Ну как же, - говорит он со значением, - у нас гости..." Пристыженный Гердт пулей выскочил из номера.

Не раз в ванной их номера оставался ночевать какой-нибудь знакомый. А однажды, дурачась, папа стал прямо в коридоре на ходу раздеваться, картинно бросая на ковер одежду. Так и вошел в номер голый! Мама, давясь от смеха и подбирая разбросанные пиджак, брюки и рубашку, влетела за ним, боясь, как бы кто-нибудь не увидел голого Райкина. Кроме того, каждая программа выходила с кровью, прорываясь через запреты, борьбу с чиновниками. Мама, экстраверт по темпераменту, с ее обостренным чувством" справедливости, все принимала очень близко к сердцу: загоралась как спичка от любой подлости, часто кого-то выручала, все время звонила и добивалась правды. Давала за Райкина интервью, писала статьи, протаскивала пьесы. Конечно же именем папы. Все его инфаркты, болезни, проблемы она переживала как свои. Выдержать такое напряжение очень трудно.

В 75-м у Ромы в доме ее подруги Светланы Собиновой случился инсульт. Спас ее известный врач Владимир Львович Кассиль, сын писателя Кассиля. В Боткинской больнице он собрал консилиум известных медиков. Профессор вызвал отца в кабинет и спросил: "Аркадий Исакович, когда у вас намечены гастроли в Польше? Девятого? Поезжайте, здесь вы не нужны, а там вас ждут зрители". С мамой остались Владимир Коваль, мой третий муж, Костя и сын Алеша. Папа взял меня с собой, чтобы я играла мамин ретерту-ар под ее фамилией. Уже в. поезде, глотая слезы, я начала учить ее роли. На нервной почве у меня пропал голос, а у папы от переживаний за Рому вдруг началось воспаление легких. Но буквально за день до спектакля врачи поставили нас на ноги массированной терапией. Папа не отходил от телефона, справлялся о Ромином состоянии и плакал, как только клал трубку.

– Почему Аркадия Исааковича не коснулись сталинские репрессии?

– Николай Акимов, режиссер Ленинградского театра комедии, не раз посмеивался: "Неужели, Аркадий, мы с тобой такое дерьмо, что нас до сих пор не посадили?" Думаю, этого не случилось потому, что Райкин нравился Сталину. Однажды папе позвонили и срочно вызвали в Кремль на концерт в честь дня рождения вождя. Папа очень волновался, потому что играть пришлось буквально в трех шагах от столика Сталина. Во время выступления к Иосифу Виссарионовичу наклонился Поскребышев и что-то зашептал на ухо, а тот в ответ громко отчеканил: "Не вытекает". Все замерли, думая, что бы это значило. Во время войны папа как-то послал Сталину приглашение на концерт. Вскоре из Кремля пришел конверт с ответом, написанным поперек приглашения синим карандашом: "Товарищ Райкин! Спасибо, но, к сожалению, не смогу быть. Очень занят. И.Сталин".

Папа с мамой много ездили по фронтам с концертной бригадой. До закрытия кольца блокады в Ленинграде меня успели эвакуировать с детским садом Союза писателей под Ярославль. Там я сразу начала болеть, все время плакала и ничего не ела. В Ленинград полетели тревожные телеграммы, и за мной помчалась мама. Когда после ее отъезда пришла еще одна телеграмма, папа, не выдержав, выскочил вслед за мамой с малюсеньким чемоданчиком, где лежали только два подворотничка и грим - все необходимое для выступления. Как только они выехали из города, кольцо блокады сомкнулось. Так я фактически спасла им жмзнь. А родители отца с сестрой и братом не успели эвакуироваться. Существует семейная легенда о том, как школьник Райкин, сам того не подозревая, помог им выжить в блокаду. В детстве часто болеющему Аркаше врач прописал рыбий жир. Тот ужасно не любил его пить и поэтому быстро научился весьма искусно имитировать, как наливает из бутылочки жир в ложку и, натурально скривившись, пьет. Так продолжалось несколько лет. Никто и не подозревал, что в холодной кладовке на кухне скопилось много бутылочек с рыбьим жиром. Драгоценный склад, к счастью, нашли, когда в Ленинграде наступил голод.

Папа старался вызволить родных, но удалось ему это только после открытия по Ладоге Дороги жизни. Прямо к поезду в Уфе обессиленным блокадникам принесли большую кастрюлю с котлетами. Дед набросился на них и с жадностью все съел. Спасти несчастного не удалось -вскоре он умер от заворота кишок.

Забрав меня из детского садика, родители вернулись в Москву в растерянности:, куда меня девать? Им срочно надо было выезжать на фронт, взять с собой трехлетнюю девочку они, естественно, не могли. Но тут одна незнакомая женщина, случайно оказавшаяся рядом, предложила отправить меня с ней в Ташкент: "Не волнуйтесь за Катеньку. У меня там сад, фрукты, прокормлю". В войну подобное предложение никого не удивляло - чужие люди бросались помогать друг другу чем могли. Родители обещали присылать деньги, паек и приехать за мной как можно быстрее. В Ташкенте действительно был большой дом с фруктовым садом. Но хозяева оказались страшными людьми. Мужа и двоих сыновей тетка прятала в подполе, чтобы их не забрали на фронт. Меня же поселили во дворе, в сарайчике с поросенком Борькой, с которым я сразу же подружилась. Когда его зарезали, передо мной поставили розеточку с двумя крошечными зажаренными кусочками и велели: "Ешь! Это твой Борька!" Я так рыдала, словно убили родного брата. Год, проведенный в Ташкенте, перешиб все мои воспоминания о Ленинграде, бабушке, дедушке - настолько сильны были потрясения. Я безумно страдала в чужой семье и горько плакала по ночам, запертая в сараюшке. А еще помню мучивший меня постоянный голод. Я бродила по трамвайным путям и подбирала выпавшие из мешков зернышки, которые возили на мельницу. В засохших арыках собирала какие-то объедки. Вскоре от недоедания у меня на руках и ногах появилась жуткая экзема, которая прошла только к восемнадцати годам. А еще помню, как меня там били. Эта тетка как-то купила утят и пустила их в таз с водой. Я играла с ними, купала их и нечаянно одного утопила. Не знаю, как это произошло, может, утенок сам захлебнулся. Во всяком случае, мне крепко досталось. Когда в Ташкент наконец приехали родные, то не узнали меня - вместо Катеньки стоял живой трупик. Они были в ужасе: "Еще немного - и мы бы тебя потеряли!"

– Вы как-то написали в воспоминаниях об отце: "Я перед тобой виновата!.."

– Первые десять лет моей жизни я жила с бабушкой, а родители все время гастролировали. Каждый момент свидания был для всех огромной радостью. Я очень рано ушла из дому. В Москве вначале жила у родственников, потом снимала угол с подружкой, затем - комнату у однокурсника. В 19 лет на третьем курсе выскочила замуж за Мишу Державина, с которым вместе училась. В этой комнатке мы прожили с ним три года. А потом я встретила Юру Яковлева, влюбилась, вышла замуж. Вскоре у нас родился сын Алешенька. Любую свободную минуту бежала к родителям, порой даже в ущерб своей семье: помочь что-то сделать по дому, дать вовремя лекарство. Я разрывалась между мужем, ребенком, театром и родителями. Сын как-то ревниво мне заметил: "Мама, ну что ты все время туда бежишь? Что они, маленькие?! Из тебя просто пьют кровь!" Сейчас, вспоминая моих дорогих родителей, все время казнюсь: "Я должна была быть в последнее время только с ними!" Если бы я в тот день находилась с отцом, когда мама лежала в больнице! Все думаю, что папа не принял бы по забывчивости лишней таблетки фуросемида, давшей роковое осложнение на сердце, если бы рядом была я.

Ну а в юности, когда мы жили в разных городах, я приезжала домой на каникулы, вначале одна, иногда с подружкой, потом с мужьями. Нас всегда очень тепло встречали. Папа любил всех моих мужей: и Мишу, и Юру, и Володю. И они все отвечали тем же. Первое время я чувствовала какую-то ревность с папиной стороны: порой то взглядом, то словом он выдавал себя. Наверное, поначалу ему было трудно примириться: "Как это так? Какой-то посторонний дядька обнимает мою дочь!" Но потом все наладилось. Родители мне доверяли во всем, даже в моем выборе, пусть и ошибочном. Мне ничего не запрещалось. У меня всегда была масса поклонников, я многим кружила голову: назначив свидания сразу двум, уходила с третьим.

– Интересно, чьи же это в вас гены?

– Наверное, папины. Я не слышала ни об одном романе мамы, даже не знаю, влюблялась ли она. Как-то ей сделал предложение Леонид Утесов. Правда, он прикрыл его шуткой, прекрасно понимая, что это невозможно: "Рома, я очень хотел бы, чтобы ты была моей женой". Но в этом признании было много правды... А вообще-то можно пересчитать по пальцам случаи, когда Райкин мог приревновать жену.

Как-то в Днепропетровске в честь приезда артистов состоялся банкет. Они прибыли с концертами в воскресенье, а уже в понедельник на страну напал Гитлер. Принимал их у себя руководитель обкома партии, "отец" города Леонид Брежнев. Он был настоящий донжуан! Без конца приглашал маму танцевать, оказывал ей всяческие знаки внимания. Она мне потом рассказывала, что папа устроил ей из-за этого сцену ревности и влепил пощечину. Был еще один случай, свидетелем которого стала моя тетя, сестра Аркадия. Она слышала, как папа в соседнем номере кричал на Рому: за ней посмел ухаживать Вася Ардаматский. Он был вне себя от ярости еще и потому, что этот писатель, по слухам, был сексотом.