Чтение онлайн

К прибытию на гастроли в Одессу, у них с Лизой был готов новый номер — акробатический этюд на избитую, казалось бы, тему Арлекина и Пьеро. Здоровый крепыш Арлекино всячески измывался над хрупким и тщедушным бедолагой — Пьеро. Он подбрасывал Пьеро вверх, крутил вокруг себя, ронял на пол. Пьеро ловко умудрялся обратить все издевательства в свою пользу: делал сальто-мортале, садился на шпагат, так складывался едва ли не вдвое, что публика ахала. Когда Арлекин пытался исхлестать Пьеро розгами, тот прыгал через них как через скакалку. При попытке избить бедолагу палкой — шестом, Пьеро выкидывал с помощью шеста такие пируэты, что у публики дух захватывало. Брошенными Арлекином в него камнями Пьеро ловко жонглировал. Успех у номера был ошеломляющим. Представления, показанные в Одессе, Екатеринославе и Киеве и других бесчисленных местечках попадавшихся на пути следования шапито, прошли при полном аншлаге. В эти, скупые на добрые вести с фронта, люди приходили в цирка развеяться и повеселиться от души. Николай уже умел довольно ловко жонглировать, знал некоторые фокусы и пару раз вторым номером выступал у дрессировщика. Вместе с казачками они готовили номер, который по идее Джембаза, должен быть стать гвоздем программы. Он ощущал, как растут его цирковые умения, и стал понимать, что находиться на пути превращения из подмастерья в мастера. С Лизой тоже все складывалось неплохо. Вот только щемящее чувство тоски иной раз охватывало парня, никак он не мог забыть свою Наталку. Николая все время преследовало чувство, что он что-то упустил, недопонял, чего-то недоглядел.

Заканчивалось лето, птицы собирались лететь на юг, а Джембаз со своей труппой стал собираться на север: пришла пора возвращаться в Москву. Завершающим аккордом гастрольного тура по замыслу Джембаза должны стать выступления в обеих столицах, Москве и Петрограде. Приходилось прощаться с ласковым теплым морем, воздухом, наполненным пряными южными ароматами, доброжелательным и дружелюбным населением, по-детски восторженно и непосредственно воспринимавшими все цирковые трюки и репризы.

Зима шестнадцатого года. Сквозь темноту зимней студеной ночи мчится поезд. Свет от прожектора прорезает ночную мглу, выхватывая заснеженные верхушки деревьев. Мороз таков, что дым от паровоза, несмотря на встречный ветер, взмывает вертикально вверх. Паровоз пыхтит и тянет за собой пяток платформ с зачехленными орудиями и полтора десятка теплушек с лошадьми и солдатами. Воинский эшелон спешит на запад, где в заледенелых окопах замерзает полтора миллиона солдат русской армии, с превеликим трудом остановивших германскую военную махину на подступах к исторической Великоросии.

Россия тяжело перенесла катастрофу пятнадцатого года. Но, к удивлению многих, старая дряхлая империя выжила, несмотря на снарядный и патронный голод, никчемность полководцев, вороватость интендантов, бездарность политического руководства и вялость монаршей воли. После немецких побед и оставления Галиции над южным фасом Северо-Западного фронта нависли австро-германские войска. В середине лета они перешли в наступление. Одновременно немцы нанесли удар в Восточной Пруссии и стали теснить русские части за Неман. Русская армия попала в гигантские клещи и стала реальна угроза окружения Северо-Западного фронта на территории Польши. Ставка русской армии была чрезвычайно подавлена и расстроена. Генералы деморализованы, но тем не мене смогли принять единственно верное в этих условиях решение: начать отход русских войск с одновременным укреплением линии Днепра. Были оставлены Варшава, Брест, Гродно. За лето Россия потеряла Польшу и Курляндию. Но чаша позора еще не была испита до дна. Под занавес года германец совершил прорыв обороны русских войск в районе Свенцян. В результате Свенцянского прорыва были оставлены Владимир-Волынский, Ковель, Луцк, Пинск. К снарядному добавился винтовочный голод. Если на фронте одна винтовка была на двух человек, то тыловых частях одна винтовка выдавалась на десять солдат. При положенных шестнадцать пулеметов на полк, обходились восемью. А антантовские кровопийцы, словно восставшие из могильного холода вурдалаки, требовали все новых и новых жертв от русского народа. Наконец, истощив себя, тевтоны прекратили наступление. К исходу года противники замерли на почти прямой линии от Балтики до Румынии, которая сразу же линия стала опоясываться рядами колючей проволки, километрами минных полей, нитками траншей с бугорками бетонных укреплений. Беспросветная тоска охватила все русское общество. В открытую поносились не только весь государственный аппарат и руководство армией, но и священная прежде особа императора. По стране бродили, скрываясь от полиции, почти миллион дезертиров. Кое-где мужики начали прятать хлеб, жечь усадьбы и делить землю. И в обществе и в Думе возобладали панические и пораженческие настроения. Народ российский не видел или не хотел замечать, что отступление было, но не было бегства. Отход русских войск прошел организованно, ни одна часть не была обойдена с флангов и окружена, стратегический план окружения и последующего разгрома русской армии потерпел крах. Пятнадцатый год, несмотря на победы над русскими, оказался провальным для тевтонов, не удалось главное — выбить из войны Россию. Перед Германией замаячила безрадостная перспектива продолжения войны на два фронта, войны на истощение, шансов на победу в которой у немцев было исчезающее мало.

А пока, стороны зализывают раны, пополняют войска, готовясь к новым схваткам. Война — весьма прожорливый каннибал, требующий не только много пуль и снарядов, но и пожирающий много людей. В самый разгар трагических событий на фронте русский император издает указ «Указ Правительствующему Сенату», разрешающий призывать на войну девятнадцатилетних юношей, чего никогда ранее не было в империи.

Вот и очередной военный эшелон везет пополнение. В одной из теплушек на двухъярусных нарах посапывают сорок мужиков, одетых в солдатские шинели. Посередине вагона стоит печка-буржуйка, возле которой сидит и поддерживает огонь дневальный — огненно-рыжий паренек с едва пробивающимися над верхней губой усиками. Одетый в серую солдатскую шинель, Николай не спит, подбрасывает в топку дрова и невеселую думу думает. В очередной раз судьба-злодейка совершила над головой парня крутой вираж. А сколько их было за его такую короткую жизнь! Сначала месть друга, сделавшая из него изгоя. Затем побег из губернского города, и начало его странствий с цирком. А исчезновение Наталки? При этом воспоминании у Николая стало тесно в груди. И вот теперь — предательство Лизы — новая боль, заставившая его горько усмехнуться. Какой же он был лопух, поверивший в искренность чувств циничной девицы! И как он наивен, если позволил обвести себя этим прохиндеям с Братства! Впрочем, не прохиндеям — кровавым преступникам. Его мысли снова унеслись к событиям последних месяцев.

К их возвращению в Москву, наконец, был полностью готов и отработан конный номер. Кони слаженно неслись по кругу арены, подчиняясь ударам хлыста Джембаза. Казаки так лихо выполняли конные трюки, что сердце замирало от восторга. А в это время некто в простом полковничьем мундире пытался отдавать нелепые указания Джембазу, путался под ногами лошадей, досаждал наездникам. В конце концов, решив показать, как правильно надо управляться с лошадьми, горе-полковник попытался сам взгромоздиться на лошадь. К нему подвели смирную на вид кобылу, но и тут он умудрился пару раз свалиться с нее. Наконец полковнику удалось усесться на лошадь, правда, задом наперед. Когда кони снова помчали по кругу в бешеном галопе, полковник скакал с выпученными от ужаса глазами, вцепившись в хвост кобылы. Аллегория была более чем прозрачна. Пародия на Николая II, носившего полковничий мундир, но не обладавшего ни военным образованием, ни воинскими дарованиями, взвалившего на себя звание Главнокомандующего в самый разгар отступления, была очевидна. А лихие казаки со своими трюками, словно показывали, на что способна русская армия, освобожденная от бездарного и негодного командования.

Маска глупого полковника долго никак не давалась Николаю. Вроде все делал правильно, но получалась не смешно. Так продолжалось до тех пор, пока к нему, запыхавшемуся от горячей скачки по арене, не подошел старый клоун, которого все звали Жорик:

— Позволь старику дать несколько советов?

Николай посмотрел в выцветшие глаза клоуна, в которых таилась бездна житейской и профессиональной мудрости, на его морщинистое лицо, так непохожее на ту пеструю раскрашенную физиономию, с которой он выходил на арену. Вспомнил, какую лавину смеха вызывал у публики каждый выход старика, и молча кивнул в знак согласия.

— Ты слишком много комикуешь, Коля, хочешь казаться смешным и оттого переигрываешь. Образ полковника не так прост, как может показаться на первый взгляд. Это честный дурак. Он искренен в своем стремлении помочь и не понимает, что только мешает. Тебе нужно показать драму человека, который выглядит нелепым и смешным в своем стремлении помочь. — Жорик внимательно посмотрел в серьезные глаза парня. — Я вижу, как ты меня внимательно и серьезно слушаешь, сосредоточенность написана на твоем лице. Запомни это выражение, именно с таким лицом ты и должен работать. Сочетание серьезности в лице и неумения в действии, сама нелепость ситуации и создадут эффект комичности.

— Спасибо, Жо… — сценический псевдоним застрял у Николая в горле. — Кстати, а как Вас зовут? — Ему стало стыдно, что вот уже больше года они выступают в одной труппе, а он и не знает имени своего старшего коллеги.

— Не стоит имен, вьюнош. — с горечью, как показалось Николаю, молвил клоун. — Думаешь, тут у всех подлинные имена? Как бы не так! Многие стремятся спрятать за масками и кличками свои истинные личины и имена. У всех разные причины: кто-то стремится скрыть свою профессию, другим не хочется ворошить свое прошлое. У меня ничего такого нет, но за много лет мой псевдоним прилип ко мне как вторая кожа, я привык.

— Но все-таки.

— Георгием Варфоломеевичем меня кличут. Я из особ духовного звания, расстрига.

— Спасибо за науку, Георгий Варфоломеевич. — юноша так горячо пожал ему руку, что старик прослезился.

Номер удался, что было видно по реакции искушенной и избалованной московской публики. Хотя Джембаз поначалу опасался ставить номер в программу первого представления в Москве. Но решился, и не прогадал. Он сам потом утверждал, что такого бешеного успеха не видывал уже давно. Зерна сатиры этого номера упали на благодатную почву умонастроений москвичей, раздраженных военными неудачами, поэтому бурные аплодисменты и восторженный прием зрителей были обеспечены. Казачки, впервые попавшие в столицу из своей дальней станицы, были буквально оглушены овациями и на седьмом небе от теплоты зрительского приема. Они были в совершенном восторге от Москвы и москвичей. Особенно им льстило внимание и доступность московских барышень, желающих щедро одарить любовью горячих южных парней. Николай же, напротив, был насторожен, понимая, что их номер сродни острому политическому памфлету. Однако, дни проходили своей чередой, а их номером никто не интересовался. Он и раньше, особенно после своего побега из кутузки, был невысокого мнения о полиции. А сейчас она вообще вызывала презрение. Он не могло понять, как такое вообще возможно: в столице под самым носом у полиции ведется по сути дела антигосударственная пропаганда, а власти вообще никак не реагируют.

Стояла поздняя осень, но поток зрителей не иссякал, и на волне успеха Джембаз таки решил представить труппу Петроградской публике. Тем более, что организация выступлений в первой столице была давней мечтой старого грека. Не менее важным обстоятельством было желание встретиться со столичными большевиками и получить свежую литературу для распространения.

Николай откладывал до последнего, не хотелось бередить рану, но накануне отъезда все-таки нашел в себе силы посетить знакомую улочку и встретиться с Ахметом. В старом особняке Воиновых располагалась какое-то, тыловое учреждение, коих на ниве войны расплодилось великое множество. «Жулики!» — решил про себя Николай. Ахметку он нашел во флигельке соседнего особняка, переоборудованном под дворницкую. Старик лежал под ворохом одеял и отчаянно кашлял, у него был жар. В холодной дворницкой было холодно. Николка купил дров и разжег жаркий огонь. В соседней лавке ему удалось приобрести баночку варенья, и пока дед оттаивал при помощи горячего чая, сбегал в ближайшую аптечную лавку и накупил порошков. Ахмета он застал разгоряченным и раскрасневшимся, блаженно жмурящим свои глаза.