Чтение онлайн

При этом надо понимать, что потемкинцы в подавляющем своем большинстве были неопытными и не слишком грамотными людьми. Большинство из них жили до призыва в деревнях и о большом мире имели самое смутное представление.

Даже в силу этого никаких определенных самостоятельных политических взглядов у них не могло быть.

Партийная ориентация матросов по-настоящему начала определяться лишь во время их бытия за рубежом, в основном под влиянием эмигрантов, представителей тех или иных партий. С кем матросы имели дело, кто из эмигрантской политической элиты протягивал им руку помощи, членами той партии они себя и объявляли. Поэтому контактировавшие с народниками Арборе-Ралли и Ивановским матросы и объявляли себя народниками, хотя и не до конца понимали всех нюансов их политической программы. Общавшиеся с эсерами Волховским, Савинковым, Тепловым и Чайковским объявляли, что разделяют взгляды социал-революционеров. Посещавшие лидеров анархизма Кропоткина, Сандомирского и Хоткевича, соответственно, вставали под их черно-красные знамена, как и прислушивавшиеся к меньшевикам Березовскому, Раковскому и Фельдману матросы проникались их идеями. Ну а кроме этого, потемкинцы общались еще и с легальным марксистом Поссе, старообрядцами Веригиным и Ивановым, и, наконец, с попом-провокатором Гапоном. Каждый из последних, думается, также вербовал в свои ряды новых адептов.

Сразу же после победы Октябрьской революции Г.Н. Вакуленчук был задним числом записан в большевики. С тех пор его велено называть большевиком, руководителем социал-демократической организации корабля и членом военной социал-демократической организации Черноморского флота. На могиле Г.Н. Вакуленчука в Одессе написано: «Организатор революционного восстания в 1905 г. на броненосце “Потемкин” матрос-большевик Григорий Вакуленчук». Однако каких-либо реальных документов о партийной принадлежности Г.Н. Вакуленчука и о руководстве им социал-демократической организацией на броненосце до сих пор не обнаружено, да и вряд ли будет обнаружено. Тем не менее статьи о большевике Г.Н. Вакуленчуке вошли во все советские энциклопедии и справочные издания.

Согласно сохранившимся документам, Департаменту полиции со временем стали известны имена матросов — членов некоторых политических партий. Разумеется, что подавляющее большинство из них, как и следовало ожидать, являлись не большевиками и даже не социал-демократами, а эсерами, которые были в 1905 году куда более популярны среди матросов, чем большевики и меньшевики. Это такие матросы, как: М.А. Волобуев, С.А. Денисенко, М.М. Костенко, И.В. Коченихин, А.Н. Матюшенко, Н.Т. Найденов, С.С. Родин, И.И. Солоха, А.И. Турбаев, В.Н. Хитеев и К.К. Черницын. К социал-демократам (причем без определения конкретной партийной фракции) полиция отнесла всего лишь трех — В.П. Кулика, И.А. Лычева и Б.С. Прохорова. Подтвердила полиция и анархистскую предрасположенность все того же одинокого Е.Р. Бредихина. Однако эти данные полиция получила от своих заграничных агентов несколько лет спустя после мятежа, поэтому у нас нет никаких оснований считать, что на сам момент мятежа эти матросы являлись членами именно указанных выше политических партий.

С этим согласуется и точка зрения историка Б. Никольского: «Во все времена было очень сложно замалчивать тот факт, что на “Потемкине” значительно большим авторитетом пользовались эсеры и анархисты. Не случайно стихийным главарем бунта на броненосце был анархист Матюшенко. Именно он своими буйными, непредсказуемыми действиями сорвал сроки планируемого мятежа, способствовал зверской расправе над офицерами… Почему восставшие расправились так жестоко с офицерами? Ведь не было ничего подобного при аналогичных возмущениях команд кораблей в Кронштадте и Свеаборге. Подобная зверская расправа произошла лишь в марте 1917 года в Кронштадте и Гельсингфорсе и в декабре 1917 году в Севастополе. Кто и зачем отдал этот дикий приказ об уничтожении офицеров? Обратите внимание на то, что документ о планировании возмущения на кораблях эскадры в поддержку восставшего “Потемкина” также предусматривал — “перебить предварительно начальство”. Сразу напрашивается вывод о том, что руководство обоими акциями происходило из одного Центра Сразу возникает вопрос, почему взбунтовавшейся “Потемкин” направился не в Севастополь, где его с нетерпением ждали и готовились поддержать другие корабли эскадры, а максимально возможным ходом направился в охваченную стачкой Одессу? То, что стачка в Одессе была инспирирована меньшевиками и так называемым одесским Комитетом, и чьи интересы представлял этот Комитет, нам ясно из публикации Орлицкого. То, что Комитету был нужен броненосец для воздействия своими орудиями по правительственным войскам, прибытие которых ожидалось для подавления уже начавшихся к тому моменту беспорядков, в этом тоже не возникает сомнений».

Да и как вообще возможно точно определить партийный состав матросов на кораблях, если до сегодняшнего дня историки не могут разобраться даже с определением процента революционности того или иного корабля?

Дело в том, что сама методика подсчета процента революционности на кораблях российского флота в советское время была весьма оригинальной. Автору о ней поведал его старый сослуживец по Балтийскому флоту доктор исторических наук капитан 1-го ранга М. Елизаров, который защищался именно по данной тематике. Оказывается, официально признанным считался подсчет по дисциплинарным ведомостям, которые ежеквартально отсылались с кораблей в вышестоящие штабы. Историкам было велено считать всех нарушителей дисциплины и, исходя из их количества, определять процент революционных матросов. Вне всякого сомнения, что среди пьяниц и самовольщиков вполне могли быть и идейные борцы с самодержавием, но, как показывает личный опыт тридцатилетней службы на флоте, подавляющее большинство пьет, убегает со службы и дебоширит вовсе не по идейным соображениям. Но у мужей науки считали так: коль каждый пьяница и самовольщик своим поведением объективно подрывал устои дисциплины царского флота, значит, в более широком смысле, он подрывал и устои самого царизма. Вывод: каждый из оных являлся настоящим революционером, может, даже сам того и не подозревая. А потому всех, кто пытается сложить себе мнение из вычисленных историками процентов революционности матросов на том или ином броненосце, призываю быть весьма осторожными. С таким же успехом эти проценты могут служить основанием для вычисления процента горьких пьяниц в российском флоте. Так, на том же Черноморском флоте самым революционным (по данной методике подсчета) считалась команда броненосца «Екатерина II». Однако и в июньских (потемкинских), и в ноябрьских (очаковских) событиях 1905 года она никакого участия не принимала. Почему? Да может, именно потому, что вся революционность там определялось количеством алкоголиков и дезертиров? Не обошла методика подсчета революционных матросов и «Потемкин». Известно, что еще в 1903 году на еще находящемся в постройке «Потемкине» матрос-плотник Констальский напал на боцмана Иващука и тяжело ранил его топором. Преступление, казалось бы, чисто уголовное, но и ему придали революционный окрас: раз плотник боцмана по голове топором саданул, значит, виноват боцман, так как любой боцман царского флота — заведомая шкура и сволочь и он неправильно формулировал перед плотником его трудовые задачи. Вывод: плотник Констальскии — настоящий революционный матрос, топор — оружие пролетариата, а покушение на убийство — протест против социального неравенства. Эх, если бы плотник Констальскии дожил со своим топором на «Потемкине» до июня 1905 года, вот бы где нашлось для него революционной работенки…

А вот как, согласно версии историка-фантаста 14.14. Пономарева, происходила революционизация «Потемкина»: «Матросы с большим интересом читали призывы партии (разумеется, что читали они исключительно призывы РСДРП(б). — В.Ш.),и только один из них, сигнальщик Веденмеер, понес листовку командиру броненосца. За сигнальщиком матросы и раньше замечали угодничество перед начальниками.

— Мне под подушку положили, ваше высокоблагородие, — доложил Веденмеер, кладя на стол листовку. — Матрос Иван Каберда рассказывал, что вчера революционеры собирались в лесу, о его императорском величестве плохо отзывались. Ходили туда и наши.

— Кто ходил? — заорал Голиков.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие!

— А кто тебе прокламацию положил, ты знаешь?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие!

— Не могу знать! Не могу знать! — вскипел Голиков, но быстро взял себя в руки. — Узнай, голубчик, кто ходил, хорошо награжу.

Командир сунул в руки Веденмеера рублевку и вызвал вахтенного офицера мичмана Тихменева.

— Откуда на корабле появились листовки?

— Какие листовки, ваше высокоблагородие?

— Какие, какие — революционные! — орал Голиков. — Ничего вы не знаете! Ничего не видите! Обыскать всех, обшарить везде!

Но обыск оказался безрезультатным…»

Надо ли говорить, что перед нами не исторический документ, а историко-фантастическое произведение на заданную тему…

Однако определенные волнения на корабле все же были. Так, 7 июня после артиллерийских учений капитан 1-го ранга Голиков списал с корабля около 30 матросов. В одном из изданий я встретил поистине фантастические данные, что в тот день с борта «Потемкина» было списано 300 человек. Увы, писавший такую ахинею просто не понимает, что после столь массового списания специалистов броненосец стал бы на весьма продолжительное время небоеспособен. В условиях все еще продолжавшейся в это время Русско-японской войны никто никогда на такой шаг не пошел бы.

Через неделю, 12 июня, с «Потемкина» было списано еще 40 матросов, среди которых был один из будущих руководителей ноябрьского восстания машинный квартирмейстер И. Сиротенко. Итак, в два приема с броненосца были списаны 70 человек. Это вполне реальная цифра. Ничего особенного в списании такого количества матросов нет. Команда «Потемкина» была, как известно, сборная. При этом для комплектации нового корабля другие командиры отправляли далеко не самых дисциплинированных и профессионально подготовленных подчиненных. Так что Голиков поступал вполне логично, оставляя у себя лучших и списывая на берег худших, с которыми в возможный бой с японцами идти было опасно.

18 мая командир корабля Голиков получил первое анонимное письмо о подготовке мятежа. Речь в письме шла, скорее всего, о группе Матюшенко, которая почти открыто готовилась к «большой бузе».

11 июня до полусотни матросов под разными предлогами просили списать их с броненосца, вероятно, не желая участвовать в мятеже. В тот же день опять кто-то из матросов прислал командиру второе анонимное письмо, в котором сообщил о намеченном мятеже и даже якобы называл имена руководителей. Голиков, однако, по неизвестной причине командованию об этом не сообщил. Однако он, думается, поделился информацией со старшим офицером, так как тот во время событий на верхней палубе сразу же обратил особое внимание на Вакуленчука и Матюшенко.

Что и говорить, командир Голиков проявил очевидную близорукость, не приняв никаких мер для предотвращения предполагаемой «бузы». Впрочем, понять его тоже можно — боевой офицер просто не мог представить, как это русские матросы будут убивать русских офицеров. А обращаться за помощью в жандармское управление считал ниже своего достоинства, будучи уверен, что его авторитета и опыта вполне хватит, чтобы поддерживать на вверенном ему корабле уставной порядок.

Поведение Голикова в день мятежа оставляет двойственное ощущение. С одной стороны, понятно стремление командира удержать в руках выходящую из повиновения команду, однако он явно недооценил опасность и своими достаточно неуклюжими действиями только ускорил взрыв.