Чтение онлайн

Некоторое время мы оба молчим. Я не знаю, зачем я так сказала. Может, потому, что сегодня последний вечер моей жизни и надо вести себя честно. Я буду правдивой, самоотверженной и храброй. Настоящий дивергент.

– Я тебя об этом и не просил, – он разворачивается. В дверях останавливается и оборачивается.

– Сейчас 9:24, – говорит он.

Сказать мне время – мелкое предательство своего долга. Храбрость, хотя не особо выдающаяся. Я впервые вижу, что Питер ведет себя, как настоящий лихач.

Я умру завтра. Прошло много времени с тех пор, когда я была хоть в чем-то уверена – так что это, в своем роде, благо. Сегодня вечером не случится ничего. Завтра я узнаю, что происходит, когда кончается жизнь. А Джанин так и не поймет, как управлять дивергентами.

Я начинаю плакать и просто прижимаю подушку к груди, не пытаясь сдерживаться. Я реву отчаянно, как маленький ребенок, пока лицо не становится горячим и я не чувствую тошноту. Я могу прикидываться храброй, но не хочу.

Сейчас самое время попросить прощения за все, что я когда-либо сделала, но уверена, список окажется неполным. Еще я не верю, что от того, насколько точно я зачитаю список своих прегрешений, зависит то, что будет со мной после смерти. Это слишком похоже на умозаключения эрудитов, точная логика, и никаких чувств. Я вообще не верю, что происходящее после смерти хоть как-то зависит от моих поступков в жизни.

Лучше я поступлю так, как учили в Альтруизме: забуду о себе и начну надеяться, что там – лучше, чем здесь и сейчас.

Я слегка улыбаюсь. Хотела бы я сказать моим родителям – я встречу смерть как настоящий альтруист. Наверное, они бы мной гордились.

На следующее утро я надеваю чистую одежду, которую мне предоставили. Черные штаны, слишком свободные, но какая разница? Облачаюсь в черную рубашку с длинным рукавом. Обуви не дали.

Еще не время. Я замечаю, что сплела пальцы и склонила голову. Иногда отец так делал утром, перед тем, как сесть за стол и завтракать, но я никогда не спрашивала его, зачем он так делает. Мне хочется снова почувствовать себя ближе к папе, прежде чем я… чем все закончится.

Проходят несколько секунд в молчании, и Питер говорит, что уже пора. Он почти не смотрит на меня, лишь мрачно глядит в стену. Видимо, видеть сегодня дружеское лицо – непозволительная роскошь. Я встаю, и мы идем по коридору.

Пальцы ног мерзнут. Ступни липнут к плиткам пола. Мы сворачиваем за угол, и я слышу приглушенные крики. Сначала я не могу разобрать слова, но вскоре мне становится слышно.

– Я хочу… ее!

Тобиас.

– Я… увидеть ее!

– Мне позволят поговорить с ним, в последний раз? – спрашиваю я.

Питер качает головой.

– Но тут есть окно. Может, он тебя увидит и наконец-то заткнется.

Он ведет меня по короткому, длиной метра два, коридору, заканчивающемуся тупиком с запертой дверью. Питер прав, там небольшое окошко сверху, сантиметрах в тридцати выше моей головы.

– Трис! – кричит Тобиас. Его голос слышен отчетливо. – Я хочу видеть ее!

Я протягиваю руку и прижимаю ладонь к стеклу. Крики прекращаются. Появляется его лицо. Глаза красные, лицо в синяках. Такое симпатичное. Он пару секунд смотрит на меня, а потом прижимает руку к стеклу, так, что она оказывается напротив моей. Кажется, я даже чувствую тепло.

Он прижимает лоб к стеклу и зажмуривает глаза.

Я убираю ладонь и отворачиваюсь прежде, чем он успеет открыть их. Чувствую боль в груди, хуже, чем когда меня ранили в плечо. Хватаюсь за ворот рубашки и иду обратно в коридор, к Питеру.

– Спасибо тебе, – шепчу я, хотя и хотела сказать погромче.

– Начхать, – Питер мрачен.

Я слышу другой шум, где-то впереди. Голоса толпы. В следующем коридоре полно предателей-лихачей, рослых и невысоких, молодых и старых, вооруженных и безоружных. Все они – с синей нашивкой на рукавах, знаком предательства.

– Эй! – кричит Питер. – Дорогу!

Ближайшие слышат его и расступаются, пропуская нас. Другие видят это и тоже прижимаются к стенам. Все замолкают. Питер пропускает меня вперед. Я знаю эту дорогу.

Внезапно один из них начинает стучать кулаками по стене, другие присоединяются, и я шагаю между шумными, но посерьезневшими лихачами-предателями. Мое сердце начинает биться быстрее, чтобы попасть в такт.

Некоторые наклоняют ко мне головы. Непонятно зачем. Мне без разницы.

Я дохожу до конца коридора и открываю дверь в зал казни.

Предатели-лихачи стоят в коридоре, а в зале ждут эрудиты. Они освободили мне дорогу. Молча смотрят, как я направляюсь в середину. Джанин стоит в паре шагов в стороне. Царапины на ее лице наспех замазаны макияжем. Она не смотрит на меня.

С потолка свисают четыре камеры, по одной с каждого угла стола. Я сажусь на стол, вытираю ладони о штаны и ложусь.

Поверхность холодная. Стужа проникает мне сквозь кожу, до самых костей. Возможно, это уместно, поскольку именно это и случится с моим телом, когда жизнь оставит его навсегда. Оно станет холодным и тяжелым. Насчет остального я сомневаюсь. Некоторые верят, что я никуда не отправлюсь, возможно, они правы. Теперь любые рассуждения для меня бесполезны.

Питер засовывает мне под воротник электрод и прижимает его через рубашку к груди. Напротив сердца. Включает кардиомонитор. Я слышу свой пульс, удары быстрые и мощные. Скоро вместо четкого ритма будет лишь молчание.

Глубоко внутри рождается единственная мысль.

Я не хочу умирать.

Все то время, когда Тобиас ругал меня за то, что я рискую жизнью, я не принимала всерьез его слова. Я думала, что желаю воссоединиться с родителями. Была уверена, что хочу повторить их самопожертвование. Но нет. Нет, нет.

Внутри меня кипит и горит желание жить.

Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу умирать, не хочу!

Джанин выходит вперед, в ее руке шприц с лиловой жидкостью. В очках отражается свет люминесцентных ламп, закрепленных на потолке, и я едва вижу ее глаза.

Жить, жить — кричит каждая клеточка моего тела. Я думала, будет правильным умереть во искупление жизни Уилла, во искупление гибели моих родителей. Я была не права. Именно из-за их смерти мне нужно жить.