Чтение онлайн

Вот потому князь Вяземский тщательно вникал во все, что происходило на Пушечном дворе, стараясь не пропустить ни одну малость — будь то плавление руды или изготовление форм. За последний час он уже в двух местах разодрал порты, но совсем не обращал на это внимания. Будет куда хуже, если государь велит изодрать тело. Старший мастеровой уже не улыбался, когда князь Вяземский, не особенно заботясь о чистоте лица, заглядывал в печи и определял исправность меди по чистоте звона.

— Ты, боярин, зря нас винишь в злом умысле. Мы делаем все, что можем. Это ведь не всегда от нас зависит. Медь не та! Вот потому и порча. Для колоколов она в самый раз будет, добавил серебра для звона, вот она и загудит. А пушки лить, это совсем другое дело, — хмурясь, говорил мастеровой. — Такой меди у нас нет, была да вся ушла! — разводил руками мастер. — С Урала надо везти, к Строгоновым ехать! Вот та в самый раз будет. Тут как-то иноземцы медь на стругам привезли, так мы ее всю скупили. Вот из нее хорошие пушки вышли. Ни одна не взорвалась! А ты все на мастеров валишь. Отсылай, боярин, людей на Урал, пускай оттуда руду везут.

Легко молвить: «На Урал!» Здесь казна должна поднапрячься. Государю об том решать, и Афанасий Иванович подумал, что непременно передаст государю слова мастерового.

Лить пушки дело хлопотное, а казне бывает расход огромный, особенно это касалось ручных пищалей — только одна из десяти могла палить, а если и палила — пущенная пуля в цель не попадала: свинец, подобно птицам, отпущенным на волю, взмывал высоко в небо или, наоборот, зарывался в землю, словно крот, и только некоторые из пуль способны были поражать мишень. Не было на Пушечном дворе искусных мастеров, которые могли бы лить ружья. Здесь нужно было не только тонкое умение обогащать руду, лить медь, придавать ей форму, но нечто большее, что можно было назвать даром свыше. Это как талант предсказывать погоду или петь былины, не сфальшивив при этом ни разу.

Были на Пушечном дворе два таких мастера: отец и сын. Выливали ручные пищали так, что лучше немецких будут. Да несколько лет назад прошла по Руси черная язва и побила обоих, так и ушли пушкари в землю, не успев ни с кем поделиться секретом.

Поэтому ручные пищали Иван Васильевич повелел покупать за границей. Ему по вкусу больше были ружья польских и немецких мастеров, которые умели украшать стволы змейками и диковинными веточками. Держать в руках такое творение — радость одна.

А баловаться ручными пищалями любили все: от стольника до самого государя.

Если и лили мастера ручные пищали, то делали это тайком и больше из-за зависти к иноземным умельцам, которые сумели превзойти их в искусстве. В прошлом году уличили такого мастерового и за самоуправство посадили перед Пушечным двором в колодки, где он целый месяц набирался разуму.

Но Пушечный двор — это только часть огромного хозяйства, которым распоряжался Афанасий Вяземский, а здесь еще и склады, куда свозились готовые пушки, и печи плавильные. Во все нужно вникнуть и понять, чтобы лукавства никакого не было.

В прошлом месяце тысячу пищалей из Варшавы посыльные доставили, так на трех дюжинах трещины нашли. Малость эдакая, толщиной с волосок, однако после третьего выстрела ствол напоминает распустившийся бутон.

Высекли всех, а старшего признали в злом умысле. Эго судьбу решал боярин Вяземский.

— Стало быть, не усмотрел? — хмуро поинтересовался Афанасий Иванович.

— Не усмотрел, боярин, не усмотрел. Где же там усмотришь, ежели на словах одно, а на деле совсем иное выходит? Бес меня с разума свел!

— Бес, говоришь? А может, не бес, может девки попутали? Мне сказывали, что ты из кабаков не выходил и на гулящих девок государево добро тратил. Видно, не нужны тебе глаза, если порчу государевых ружей не усмотрел. Кликните палачей, пускай выковыряют холопу очи.

Набежали заплечных дел мастера, скрутили пушкаря, и под страшный ор на земляной пол выпали два скользких комка.

Афанасий Иванович был выходцем из древнейшего рода, предки которого владели вяземской волостью. Сытые земли. Богатые. Воткнул осенью лопату в чернозем, а весной она листочками взойдет. Некогда в волости князья были такие же безраздельные господа, как сейчас Иван Васильевич в стольном городе. Спину они держали прямо и перед старшим братом московским шапок не ломали. Бывало, и сами великие князья не раз наведывались в гордую Вязьму для того, чтобы склонить хозяина удела на свою сторону. И не однажды от вяземских дружин зависел исход сечи. И претерпели немало обиды от московских князей, которые могли пройтись по смоленским землям разбойниками, разоряя зажиточные города.

Однако и вяземская земля не умела жить без лукавства, да и как ей быть иной, когда граничила она с сильной Польшей и кичливой Литвой. А иначе нельзя — прахом пойдет нажитое.

Среди соседей вяземский народ слыл большим хитрецом, таким же был князь Афанасий Иванович Вяземский. Даже прищур глаз у князя был особенным, будто располагал он таким секретом, от которого зависела если не судьба всемогущего самодержца, то, по крайней мере, окружавших его вельмож.

Князь был красив. Строен. Не брился наголо, как это было заведено при московском дворе среди бояр, и редко ровнял свои пепельного цвета кудри, ниспадающие на его широкие плечи.

Род Вяземских не отличался многочисленностью, зато сиживал на лавках, занимая почетные места, совсем малым уступая в именитости Шуйским. И, едва попав в Думу, отрок Афанасий оттеснил на самый край скамьи бояр, которые служили еще отцу нынешнего самодержца. Князь горделиво посматривал на плешивые головы старцев и думал о том, что кровь Вяземских будет погуще, а потому и места им достаются познатнее. Афанасий без боязни, не оглядываясь на премудрый опыт старых мужей, высказывал государю собственное суждение, ехидно ковыряя каждого старого сумасброда, возомнившего себя первым чином в боярской Думе. Князь Афанасий Иванович был молод и нахален и потому мог расхохотаться в лицо каждому морщинистому грибу, не один десяток лет прозаседавшему в боярской Думе.

Вяземский полюбился царю за едкую речь, которая, как перец, припекала спорщиков.

Афанасий Вяземский был рожден для победы; это было ясно, едва он вошел в Парадные сени — эдакий великан с серыми глазищами. В окольничих князь задержался ненадолго, и скоро Иван Васильевич поставил любимца боярином в Оружейный приказ. А страсть к оружию у Афанасия Ивановича была давняя, когда он, будучи подростком, таскал ружья у подвыпивших стрельцов, потом на Клязьме, спрятавшись где-нибудь в густых камышах, выслеживал с ним осторожных выдр.

Афанасий составлял окружение царя Ивана еще тогда, когда юный самодержец шастал по посадам со своей чумазой свитой и со смехом задирал девкам платья. Княжич был один из самых горячих сторонников всех затей самодержца, вот потому, созрев для государевых дел, Иван Васильевич приблизил к себе князя Вяземского в числе первых.

— Вот что, Афанасий, ты мне эту княжну черкесскую приведи! — строго наказал Иван Васильевич подоспевшему Вяземскому.

Черкесскую княжну Афанасий Вяземский заприметил куда раньше своего государя — это произошло, когда он выехал на Ордынскую дорогу травить зайца. Охота в этот день не удалась: собаки нагнали страху на трех русаков, да упустили их в кустах боярышника. День был бы потерян, если бы на дороге не появился отряд старшего князя Кабарды Темрюка. Старик ехал так горделиво, как будто ему принадлежали не только вороной жеребец, поднимавший на дороге клубы ныли, а, по крайней мере, территория от Кавказских гор до Москвы.

Кученей обращала на себя внимание прямой осанкой и необычайной хрупкостью, и если бы не две черные косы, которые едва касались седла, ее можно было бы принять за незрелого подростка. Вот только держалась она на лошади куда изящнее многих джигитов.

— Поди к Темрюку, скажи ему, что князь Вяземский к себе на постой зовет… ежели остаться на Татаровом дворе не хочет, — послал на дорогу Афанасий Иванович рынду, — и шапку скинь, — не отрывал князь глаз от юной черкешенки, — почтение окажи — по-иному Темрюк слушать тебя не пожелает. Горд шибко!