Мятежный батальон
Шрифт:
Эпизод, конечно, не очень значительный. Но раньше у нас ничего подобного не бывало.
А в 16-й роте произошел такой случай. Фельдфебелем там был некий Викулин, до невозможности придирчивый, грубый. Одним словом, «шкура». Он по всяким пустякам жестоко наказывал солдат, издевался над ними. Когда стало совсем невтерпеж» гвардейцы через взводных заявили командиру роты: «Рота такого фельдфебеля не желает!»
Командир батальона полковник Ганецкий и младший офицер роты подпоручик Бенуа четыре часа уговаривали солдат, старались помирить их с Викулиным. Но те упорно стояли на своем: «Рота фельдфебеля не желает!».
Викулина, хоть и не сразу (через шесть месяцев), а все же уволили из части.
Все это свидетельствовало о том, что лейб-гвардии Преображенский полк теперь был далеко не такой уж надежной опорой престола, как раньше.
В ЛЕТНИХ ЛАГЕРЯХ
Накануне Дня Международной солидарности трудящихся 1 Мая 1906 года Петербургский комитет РСДРП выпустил прокламацию:
«Товарищи! Дружно, как один человек, празднуйте Первое мая. Во вторник, Первого мая, пусть ни один из вас не работает».
Призыв социал-демократов был дружно поддержан рабочими. 1 Мая повсюду в Петербурге проходили забастовки, демонстрации, митинги и собрания. Станки остановили пролетарии Городского и Выборгского районов, Петербургской стороны, Васильевского острова, Нарвской заставы.
Гвардейские части в это время уже находились в летних лагерях. С ведома фельдфебеля Ивана Васильевича Афанасьева я тайно ездил в Териоки на митинг. Из Красного Села уехал в субботу, сразу после занятий. В Петербурге заночевал у писателя Скитальца.
Утром, переодевшись в штатскую одежду, я вместе с его сестрой направился в Териоки по железной дороге. На пограничной станции Белоостров офицер не спросил паспорта, а только посмотрел, нет ли при нас какой-либо контрабанды.
Народу на митинг собралось много. На нем выступали питерские рабочие, некоторые члены Государственной Думы — представители ее левого крыла, в том числе лидер трудовиков А. Ф. Аладьин.
Из беседы с ним еще на квартире Скитальца, а затем из его речи мне стала понятной программа крестьянской Трудовой группы. Она добивалась отмены всех сословных и национальных ограничений и установления равенства всех граждан перед законом, введения всеобщего избирательного права. В аграрном вопросе выступала за ликвидацию помещичьего землевладения и передачу всей земли крестьянам. Состоявшая из разнородных элементов, группа эта колебалась между кадетами и социал-демократами. Но, как отмечал В. И. Ленин, она проводила «совершенно ясную линию защиты интересов крестьянства против помещиков».
Аграрную программу трудовиков поддерживали и солдаты. В частности, она нашла отражение в нашей петиции царю, которую мы выработали летом 1906 года.
В конце мая и в начале июня в Гореловском лесу, расположенном в нескольких километрах от Красного Села, проходили нелегальные солдатские собрания с участием трудящихся.
Те, кому удавалось на них побывать, потом подробно рассказывали остальным, о чем говорили выступавшие, какие были приняты решения. Некоторые приносили оттуда подпольную литературу и пускали ее по рукам. Иногда в палатки к нам приходили агитаторы от рабочих и беседовали с солдатами.
Все это, безусловно, сказывалось на настроении гвардейцев.
6 июня нам стало известно, что по приказу Николая II преображенцы должны идти пешим порядком в Петергоф для усиления охранной службы в летней резиденции императора.
Солдаты заволновались. То тут, то там стали собираться группы, слышался ропот:
— Если мы царю нужны — пусть везет. Сам небось не ходит!
— Говорят, Московский полк потребовал поезд, так сразу дали.
Дело, конечно, было не в каких-то двадцати пяти километрах, отделявших лагеря от Петергофа, а в том, что у многих уже вышел срок службы, а их в связи с неспокойным положением в стране и столице задерживали и могли снова бросить против народа.
По существовавшему в полку обычаю после вечерних поверок старослужащие кричали из палаток:
— На родину!
— Старше в полку нет!
— Пропадаю!
Возгласы означали, что задержка с увольнением в запас заставляет солдат мучиться, «пропадать» тут, в части, в то время когда уже надо быть дома.
Николаю II войска были необходимы для подавления рабочих выступлений.
Гвардейцы сетовали на свою судьбу. К обычным в таких случаях выкрикам добавились и новые:
— Пешком в Петергоф не пойдем!
— Поедем!
— А стрелять в народ не будем!
— Не бу-удем стрелять в народ!
— Пешком не пойдем!..
Никогда прежде таких категорических заявлений командиры не слышали. Напрасно пытались они хоть кого-нибудь узнать, солдаты изменяли голоса, а когда их спрашивали — молчали.
Однако стоило офицеру уйти из палатки, как вдогонку ему неслось:
— Не пойдем пешком!
— А стрелять в народ не будем!
7 июня, возвратившись с занятий, снова заговорили о том, чтобы в Петергоф не ходить, по рабочим огонь не открывать, в случае чего — забастовать. Большинство преображенцев возлагали надежды на Государственную Думу, рассчитывали, что с ее помощью получат наделы.
Другие возражали:
— Землю крестьянам не дадут.
— А Государственную Думу разгонят!
Однажды после вечерней поверки гвардейцы долго не расходились, собирались кучками неподалеку от передней линейки и продолжали оживленно обсуждать волнующие их вопросы. Перед палатками 2-го, а затем и 3-го батальонов скопилось особенно много солдат. Среди них были и семеновцы и артиллеристы. В центре находился гармонист. Он вовсю растягивал меха, кто-то сыпал частушками:
Моя милка шилом шила, Топором лапшу крошила; Рукодельная была, Сарафаном пол мела!Потом из толпы вышел ефрейтор Игнатий Бороздин и пустился отплясывать «Барыню».
Несмотря на этот взрыв веселья, в поведении солдат было что-то такое, что заставило дежурного по полку графа Игнатьева насторожиться. Он приказал им разойтись. Сначала Игнатьева будто и не слышали. Ему пришлось повторить свое требование несколько раз. Гвардейцы нехотя направились к палаткам. В тишине июньского вечера из конца в конец лагеря опять покатилось:
— На родину!
— Не пойдем пешком!
— Стрелять в народ не будем!
На помощь дежурному по полку поспешили ротные командиры и фельдфебели. С большим трудом лишь к двенадцати часам ночи они уложили нас спать.
А утром 8 июня преображенцы вновь загалдели. Однако открыто призвать к отказу от похода не решился никто.
Возвратившись из командировки и узнав о брожении в части, генерал-майор В. С. Гадон решил об этом никому не докладывать. Он считал, что во время марша привычные к дисциплине солдаты войдут в обычные рамки, их страсти улягутся и все забудется.