Чтение онлайн

Даже пишучи про смерть, Володька шутил со смертью. Газеты я послала им в тот же день, как получила письмо, но ответа не дождалась. Позднее поступило официальное уведомление в штаб нашей части: гвардии сержанту (на фронте успел получить повышение — у нас был ефрейтором) Соколу Владимиру Ивановичу за мужество и беспримерный героизм при выполнении воинского задания посмертно присвоить звание Героя Советского Союза.

…А этот идущий с краю русый парнишка с тонким, интеллигентным лицом, он тоже напоминает кого-то. Словно угадывается что-то знакомое на выцветшей, пожелтевшей фотографии. Не Марат ли Вихров из Днепропетровска? Каждую свободную минуту он проводил у нас в библиотеке. Он и Володька Сокол. Володька требовал «Крокодил» и все журналы с кроссвордами, а Марат зачитывался биографиями великих людей. Помню, однажды, когда никого не было, он достал из нагрудного кармана гимнастерки фотографию, завернутую в белый листок бумаги. Со снимка глядело милое девичье лицо.

— Нравится? — В голосе Марата звучало с трудом сдерживаемое волнение.

Все мы, довоенные девушки, не очень мудрили над своими прическами: коротко стриглись и, чтобы лучше лежали волосы, приручали их, пришпиливали заколками. Только разве самые уж сверхмодницы делали в парикмахерской шестимесячную завивку.

У Маратовой девушки, совсем как у пушкинской Татьяны, волосы спадали на плечи локонами. Они оба учились в консерватории, и она считалась одаренной пианисткой. Никогда не фантазировал Марат, не придумывал, как умел это Володька Сокол. Но тут не смог удержаться. Мечтал: вот окончится война, и он вернется в консерваторию. Они, конечно, поженятся… А потом вместе будут давать концерты (фортепьяно со скрипкой), вместе ездить по стране, а может, и за границу. Он говорил об этом здесь, в нашем ЗСП (запасном стрелковом полку), как о деле окончательно решенном. Словно не было на земле смерти, словно не было войны. Я слушала Марата и тоже забывала об этом, веря во всевластную силу любви. Обещала посылать вслед ему все ее письма, пока будут приходить на адрес полка.

О фронте говорили как о самой обыкновенной командировке.

Странно: сколько времени прошло с тех пор, а стоит вспомнить ребят из нашего ЗСП, как передо мной прежде всего возникают их характеры, повадки, а уже потом лица.

К примеру, Леня Ткаченко из Киева. Он смешил нас, придумывал всякие небылицы о своей работе зубного техника.

Были у него жена и дочь, и на нас, девчат, он смотрел как на пустое место. Таким вспоминаю я Леню, всегда в аккуратно пригнанной солдатской «амуниции» — от порыжевшей, просоленной гимнастерки до обмоток, туго затянутых, как ремни в молотилке, которые невозможно, кажется, раскрутить.

Ни Марат Вихров, ни Ленька Ткаченко никому из нас, кто ждал от них весточки, писем не прислали. Прошел слух, что погибли они в том же бою вместе с Володькой. Никаких сведений в штаб полка о них не пришло. Не всем на войне суждено было стать героями посмертно.

…Отделение направляется к проходной. И проходная там же. И казармы тоже. Только тогда, в спешке, да и стекла не хватало, в только что отбитом у немцев городе, окна были наполовину замурованы. И пробоины в стенах заделаны свежей глиной. Сегодня стены гладко оштукатурены, покрашены в спокойный серый цвет. И окна сверкают, как зеркальные.

Часовой отступает в сторону. Отделение проходит в глубь двора. А я иду дальше.

И внезапно в мысли мои, в горечь воспоминаний словно кто-то запустил камень — такой резкий, гортанный, нездешний голос:

— Дэвушка, а дэвушка или дамачка!.. Малчык у тебя или дэвачка?

«Дэвушка или дамачка» — это мини-юбочка и звонкие каблучки да в придачу тяжелая, как из металла отлитая, волна отбеленных перекисью волос. Один только поворот головы — и волна сплывает на загорелое плечико.

— Вай-вай! Вай! — Расхристанный черноусый и черноволосый Ахмет не в силах оторвать глаз от этого проходящего мимо чуда. Наверно, получил внеочередной наряд — убрать двор — и, выбрав момент, когда патруль отошел, не вытерпел (горячая южная кровь), взобрался на ограду взглянуть, что же все-таки сейчас там, за ней.

«Дэвушка или дамачка» ведет за руку существо, которому на вид года три-четыре. И правда, не разберешь сразу кто, «малчык» или «дэвачка». Жарко, и дитенок в легонькой маечке и трусах. Светлые кольца волос вьются на тоненькой, слабой шейке. Молодой маме или сестре не безразличен этот черноусый, белозубый восторг. В награду Ахмет перехватывает быстрый, веселый взгляд, еще синее, чем небо у него на родине, и взрывается от этой синевы, как от динамита.

— Цэ-цэ-цэ! — цокает он, готовый вот-вот упасть с ограды прямо под ноги проходящей мимо красотке. — Как зовут, скажи? — кричит он вдогонку.

Каблучки постукивают уверенно, празднуя победу женского всеоружия. Малыш долго еще оглядывается на солдата, который оседлал раскаленную, как сковородка, ограду и не в силах освободиться от этих чар химии.

Меня Ахмет, конечно, не замечает. «И моя мама такая же седая, как эта женщина», — на одну только секунду задерживается на мне его взгляд. И тут же он забывает о нас обеих.

Вот, вот он, тот самый дом напротив, через дорогу. Тот, где осенью сорок третьего я облюбовала себе комнату на пятом этаже. После землянки, где мы провели почти два года в Тоцких лагерях, нам с моей подружкой Фирой Ройф захотелось высоты, и мы выбрали себе пятый этаж. Жены лейтенантов Вяткина и Данадаева перессорились, чуть не разодрались из-за второго (обе помначальницы штаба), а нам с Фиркой пришелся по душе пятый.

Все было очень просто. Среди руин оставленной немцами Помпеи чудом уцелело несколько каменных коробок. Они стояли пустые: выбирай любую комнату, любую квартиру, хоть целый этаж. Правда, сначала требовалось заделать стены, ликвидировать «прямое попадание» в пол и потолок, водворить на место двери, застеклить окна, отремонтировать отопление и водопровод… Но мы не обращали на все это внимания. Самое главное, казалось нам, — выбрать стены.

Мы с Фиркой не были жадными. Мне хватало комнаты, ее же вполне устроили две. Она собиралась сразу же, как вселится в свои апартаменты, послать вызов и перетащить к себе из Бугульмы дядю Изю с тетей Маней и сестер Софочку и Адочку. А затем и двоюродного брата Рафика. Ей, конечно, нужны две комнаты. А у меня никого не было.

Лейтенант Бекетов, комроты первого учебного батальона, охотно занялся устройством моего будущего интерьера и давал мне светские советы. (Про Бекетова говорили, что он не такой уже дальний родич Александра Блока. Бекетов не отказывался от этого родства, но и не уточнял вопроса, а когда приставали с этим, особенно девчонки, читал в ответ: «Я послал тебе черную розу в бокале золотого, как небо, аи…»)

— Вот здесь, — легкое движение носком щегольского, начищенного сапога, — вот здесь, возле этой пока несуществующей стены… Анечка, заклинаю вас, стойте на месте, мы же все-таки на пятом этаже! Тут, Анечка, вы поставите се-кре-тер. (Я не очень точно представляю себе назначение секретера, необходимость его в моей комнате.) Будете писать за ним письма. — Легким, упругим шагом проходит по самому краю пробоины в полу (насквозь, до первого этажа). — Прежде всего, конечно, письма предмету вашего восхищения. Ну и, безусловно… (Пробует постучать затянутой в кожаную перчатку рукой по стене сбоку: надежная ли?) Ну и, безусловно, прятать от него те письма, читать которые ему вовсе не обязательно…

На лейтенанте Бекетове шинель из тонкого, «генеральского» сукна пепельного цвета. Тщательно подогнанная военторговским портным, она придает его статной фигуре особый офицерский шик: сверкают пуговицы, сверкает новенькая портупея, сверкают золотые погоны (кажется, у Блока тоже есть фотография, где он в погонах).

— Пошли дальше. Вашу софу, Анечка, мы поставим здесь. Так будет уютнее, интимнее. Не надо только пестрой обивки. Все строго, все сдержанно, вся гамма красок… На полу ковер тоже, только…

— Витя!

— Прошу, не перебивайте, пожалуйста! Заметьте, каким диссонансом кажутся эти банальные обои, дешевка. Вместо них придумаем что-нибудь. Правда, такого милого ситчика, как, скажем, в Алупкинском дворце графа Воронцова, мы, наверное, не найдем… Графу его присылали, если не ошибаюсь, из Англии. У нас, увы, возможности такой нет.

— Витька, ну что ты плетешь! — Фира стоит у самой целой моей стены, боится стронуться с места.

— Эсфирь! Прекраснейшая и мудрейшая из дочерей своего древнего племени! Как ты обращаешься к красному командиру? К офицеру Советской Армии…