Чтение онлайн

Она повесила на плечики разбросанные Анютины платья. Как она будет жить, если замуж выйдет? Или останется вдруг одна с таким характером? Уже двадцать третий пошел, и эти «как будет, если…» тревожили все чаще и чаще.

До чего просто все, когда они маленькие. Ну, плохо ели. Ну, хворали (все дети на свете хворают). Ну, в ясли и садик было не устроить, няньки попадались одна хуже другой. И все-таки была жизнь. Своя собственная! А теперь чем старше, тем труднее. Маленькие детки…

Дима, старший, женился, не успев окончить институт. Умоляли, уговаривали: «Никуда твоя Аля не денется. К тому же, если она такая исключительная, как ты говоришь, необыкновенная, должна она понять, что прежде всего тебе надо кончить». Где там! «Вы ничего не смыслите. Аля — изумительная». Он жить без нее не может. На четвертом курсе (хорошо, что еще на четвертом!) зарегистрировались, он перевелся на вечерний, пошел работать. Не прошло и года, как с необыкновенной Алей случилось самое обыкновенное — родила. Взяла себе (со второго курса) академический отпуск, влезла в халатик и уже не требовала от Димы ни стихов, ни интеллектуальных бесед с друзьями. Ничего этого, как выяснилось, через год и не нужно было. Понадобились прежде всего и чаще всего… деньги. Эти презренные, не заслуживающие высокого человеческого внимания бумажки, без которых невозможно ступить ни шагу. Еще не успел появиться на свет Славик, а уже словно бездна разверзлась. Бог знает, сколько понадобилось этих денег на приданое ребенку, на коляску… Только комнату побелить к Алиному возвращению из роддома — только за это содрали с Димы его месячный заработок. А там пошло-поехало… Распашонки, ползунки, лекарства, соки Славику, витамины — Але. Диме уже ничего не полагалось. Его зарплаты хватало, дай бог, на две недели.

Они с отцом, Игорем Львовичем, глядели-глядели на эту самостоятельную жизнь сына и не вытерпели. Сдались. А держались! Чтобы показать характер, проучить. Вот и вышло — без родителей эта их хваленая самостоятельность лопнула, как мыльный пузырь. Но, как мыльный же пузырь, лопнула и железная принципиальность родителей. Через месяц Алю и Славика поместили в больницу (у мальчика началось воспаление легких). И тут Валентина Михайловна с Игорем Львовичем сдали позиции окончательно. Да что ж мы, нелюди какие-то, родному сыну не поможем? И началось! И началось!

Игорь Львович уезжал в командировки, — раньше он сроду не привозил, даже когда свои дети были маленькие, никакой одежды, отовсюду, где ни бывал, только книги. Теперь же, куда бы он ни ездил, отовсюду тащил какие-то костюмчики, курточки, беретики с помпонами. Валентина Михайловна и вообразить себе не могла, как он там бегал по магазинам, выбирал и покупал все это. Как советовался с кем-то, хотя раньше терпеть не мог, даже когда она это делала для своих детей.

А Славик рос и требовал все большей заботы. Потребовала ее и Аля. И ей стал привозить из командировок Игорь Львович. Слава богу, их с Анютой тоже не забывал. Зато все меньше и меньше привозил книг.

В последнее время объявилась еще новость. Але пришел срок возвращаться в институт, и сватья предъявила ультиматум. Или наймите домашнюю работницу, или забирайте ребенка и делайте с ним все, что вам угодно. А она не испытывает ни малейшего желания прислуживать больше ни родной дочери, ни тем более зятю.

Игорь Львович согласился с нею: Мария Ивановна женщина эмансипированная, ее претензии имеют основания.

— А я кто, по-твоему, я эмансипированная, как ты считаешь?! — накинулась на него Валентина Михайловна. — Я скоро до инфаркта дойду возле чужих постелей, с чужими инфарктами. У меня тоже дети, муж, семья. Я тоже кручусь дома. Кто я, скажи?

— Ты тоже… — Игорь Львович человек мягкий. Хотя это отнюдь не означает, что его можно переубедить. — Но деньги… Я хочу сказать о той компенсации, которую мы при нашем положении можем оказать Марии Ивановне… Она… Она не обязана — ты меня, Валюша, пойми правильно, — нельзя подрезать человеку крылья. Это унижает. И поэтому Мария Ивановна…

— Ах, я все понимаю… Я знаю, что эта женитьба сведет меня на тот свет. Она же с ним не разговаривает, твоя эмансипированная Мария Ивановна.

— Не разговаривает? Женская логика, прости. Ну и пусть не разговаривает! Пусть Аля с ним разговаривает. Аля-то, надеюсь, с ним разговаривает?

— Твоя Аля скоро будет такая же, как и ее мамочка, если они еще поживут вместе.

— Пусть тогда у нас живут. Четыре комнаты. Пусть займут генеральскую. Женину. — «Генеральской» называли комнату Жени, младшего сына, когда того взяли в армию.

— Пусть живут.

И Дима с Алей стали жить у них. Потом Мария Ивановна соскучилась по внуку и вернула его к себе. А потом опять сто раз требовала домработницу. Было найдено компромиссное решение: построить молодым двухкомнатную кооперативную квартиру, Марии же Ивановне, пока Славика не отдадут в ясли, выплачивать ту сумму, которая пошла бы на няню, если не удастся ее найти. Все были довольны. Правда, Валентина Михайловна при каждом удобном случае шпыняла Игоря Львовича: «Полюбуйся на свою эмансипированную сватью…» А Дима категорически заявил родителям, что не хочет ни одной их копейки и все деньги, которые внесли за кооператив, вернет до рубля. Как-никак он взрослый человек, глава семьи. Родители не возражали: ладно, сынок, вернешь! Ах, чего они стоили ей, эти милые ее детки. Женя угодил под указ. В прошлом году не поступил. В этом взяли в армию — за месяц до экзаменов. Попал в автомобильную часть. Службой доволен, им тоже довольны, командир части прислал благодарность. Кончил курсы, водит уже любую машину. Так надо же — климат. Такой зимы, пишет, там, где он служит, не было последние шестьдесят лет. Сорок градусов мороза. А он в детстве перенес ревмокардит. Вчера пришло письмо от него, а сегодня нет. Да и не вчера — позавчера. Ну конечно, у Анюты в голове другое. Другим голова забита. Ариком! Ветрогон! А она только свое: «Мне не надо лучшего. Мне только его надо!»

Лечь бы. Лечь и заснуть.

Чтобы скорее уснуть, стакан горячего сладкого чая. Еще грелку к ногам. Что-то познабливает. Из груды журналов на столике выбрала «Вокруг света». Листаешь — и словно сам бродишь где-то по Африке, сам разговариваешь с дельфинами. И наивно, и увлекает. От всего отключаешься.

— Пить! Мамочка, я хочу пить. Хочу пить! — Это Олечка, соседка из восемнадцатой квартиры. Чудесная девчонка, только избалованная. Один ребенок у родителей. Вот если бы трое или четверо.

И что, если трое? Намного лучше ли?

— Пить! Хочу пить! — топает ножками внизу, под окном, Олечка. Топ-топ-топ — потише, видно, притомилась. — Пить! Пить! Пить!..

— Танечка, можно, дай…

— Валентина Михайловна, я только что давала. Ему же вредно.

— Дай, Танечка…

…Это они вдвоем, возле него ночью, его дочь Таня и она, палатный, а в эту ночь и дежурный врач.

— Пить!

А потом снова начинается рвота. Дикая боль во всем теле. Пантопон уже не действует. Снова он просит пить. Однако на этот раз боль проходит быстрее. Становятся яснее глаза. По осунувшемуся, пожелтевшему лицу разливается покой. Холодный пот выступил на восковой коже лба (Таня вытирает его чистым полотенцем). Наступает отдых после нечеловеческих мук. И ясно уже, кто кого победит… От силы три-четыре дня…

— Валентина Михайловна, посидите возле меня. А ты, Танюша, поспи. Она от меня неделю не отходит уже…

— Таня, правда, приляг. Я посижу. Мы с Сергеем Ивановичем старые вояки. — Хоть на какие-то минуты переключить его, отвлечь от болезни, от этой койки, от палаты…

Палата уже отдельная. Уже… Можно громко разговаривать даже среди ночи. Здесь уже все дозволено.

— И вышли. И выжили. Помните?

— То все было… раньше…

— Не говорите так. А в прошлом году здесь, у нас в больнице, сколько уколов мы тогда вам вкатили. И ничего же…

— В прошлом году, правда.

В прошлом году был радикулит. Детская игра: скрутило — отпустило… А вот сейчас… Три недели, как слег, и — поражено все.

— Знаете, Валентина Михайловна! Я теперь, как только отсюда… если от вас выкарабкаюсь… сразу… всю жизнь по-иному.

— Ну, конечно.

— Поменяю квартиру. Перееду в Ялту.

— Почему в Ялту?

— Море… Солнца много. Хочу больше солнца.

— Будет, Сергей Иванович, все будет — и море, и солнце.

Кто это думает, что врачам все равно? Она знала его давно. Еще с партизанских времен. Жизнелюб. Шутник. Кажется, такому никогда не будет конца. Не может быть…

— И еще люблю… любил… одного человека. Еще с тех пор… с леса… с болота…

— Не надо так, Сергей Иванович, — «любил». Еще будете любить.

— Буду? Вы так думаете… буду? Видимо, нет… — Он покачал головой и вдруг снова стал прислушиваться к себе. Там, где-то внутри, опять этот отвратительный толчок, опять боль… Толчок этот с силой подбросил на постели его изможденное тело. Тысячью ножей полоснул каждую клетку. Все снова. Боль. Рвота. Дичайшая боль. И больше ничего…

— Танечка! Таня!