Чтение онлайн

– Драгош будет моим, – тихо шипит сестра, нарочно толкая меня плечом.

Мы встречаемся взглядами. В её карих глазах неприкрытая ненависть и… угроза. Да. Обещание неминуемой расправы. Чем бы ни стращала Нанэка, Зара не сдастся.

– Завтра поедем на рынок, нужно список составить – бормочет Нанэка пока я, скрестив руки на груди, наблюдаю за тем, как она суетливо шарит по карманам необъятного фартука в поисках клочка бумаги, то и дело вспоминая очередной "архиважный" пустяк. – И груши! Груши нужно не забыть. Анна, мать Драгоша, очень их любит. Ты бы её видела! Тонкая, как тростиночка, глазища голубые, волосы – чистое золото, одним словом русская. Вот ты губы надула, трагедию тут корчишь, а Анна обычаи наши добровольно приняла и чтит их ревностней любой цыганки, слова мужу поперёк не вякнет! Не знаю, чем Иван её так охмурил, только она из дома родного сбежала, чтобы замуж за него выскочить. Между прочим одна из самых уважаемых женщин у нас на горке, бери пример.

– Кипит, – бурчу, решив не обращать внимания на последнюю реплику, и отхожу к добротной современной плите, чтобы всыпать в кастрюлю с куриным бульоном подсохшую лапшу.

Стоит признать, что побег не худшая идея. Только мне бежать не к кому и не на что, а Пашкины признания в любви ещё не значат, что он будет рад приютить меня в своём доме и расхлёбывать проблемы с моей разгневанной роднёй. Одно в цыганской философии для меня бесспорно – нет ничего унизительнее, чем навязываться мужчине. Захочет, сам меня найдёт, когда шумиха уляжется. А сбегу я при первой же возможности. Главное до поры затаиться, поймают – второго шанса не будет.

– Рада, а ты чего вдруг притихла? – внимательный взгляд Нанэки сканирует каждую мелочь, подмечает и бегающие под полуопущенными ресницами глаза, и пальцы, беспокойно теребящие юбку. – Только попробуй что-нибудь выкинуть, в подвале с крысами запру.

– А чему мне радоваться? – упираюсь, больше для вида. С покорностью можно запросто переборщить.

– Как чему? – смачно хлопает в ладоши Нанэка. – Жених-то у тебя, не абы какой! Высокий, плечистый, порядочный, всё прошлое лето у деда гостил, неужели ни разу не видела?

Я помалкиваю, качая головой и отчаянно стараясь не закатить глаза. Наслышана я об его порядочности. Все три месяца только и делал, что метался между боксёрским клубом, двумя дискотеками и разборками с местным молодняком на пустыре. Вот дед его покойный, тот да, хорошим человеком был. Родня разъехалась расширять семейное дело, и нам деньги перечисляла, чтоб женщине за уборку дома платили да на продукты. Я последние года четыре по два раза в день еду ему носила, газеты читала, разговорами развлекала. Жалко его было, немощный совсем, одинокий. А Зара меня сменяла только, когда Драгош приезжал, всё надеялась обратить на себя его внимание. Ничего я так не ждала, как отъезда этого парня, скучала по старику.

Глухая тоска привычно набегает слезами в уголках глаз, которые Нанэка толкует на свой лад и мягко гладит меня по плечу.

– Ну не реви, не хрустальная, перетерпишь. А там детишки пойдут, их-то уж точно полюбишь.

– Детишки-то пойдут, да неизвестно от кого!

Звенящий голос Зары прошибает горячностью, десятками самых разных её оттенков: от возмущения до неприкрытого триумфа. И я холодею, заметив краем глаза свой телефон в её правой руке.

Только не это.

Мгновения более чем достаточно, чтобы сорвавшись с места, повалить паршивку на скользкий керамический пол.

– Зара, ты что городишь?! Рада! – Нанэка, привыкшая к нашим извечным разборкам не медля, хватает нас за волосы: сначала меня, а затем Зару, и разводит в разные стороны. – А теперь объясняйтесь. По очереди. И без фокусов мне тут! Зара – у тебя что?

– Дрянь! – Зара брезгливо разжимает кулак, роняя на пол длинный клок моих волос и, выдержав драматическую паузу, протягивает матери одним чудом спасённый телефон. – Вот!

– Дура, – шиплю ей в ответ.

Эх! Мне бы ещё пару секунд.

– И что там? – раздражённо встряхивает нас Нанэка. – Ты же знаешь, что я плохо вижу.

– Верни! – очередная попытка дёрнуться оборачивается прощанием ещё с несколькими прядями, и я замираю, с мелочным удовлетворением глядя, как на смуглой щеке Зары кровавым бисером проступают следы моих ногтей.

– Гульнула наша Рада вот что! Смотри, что ей пишут: " я буду не только первым; вспоминаешь мои руки"! Всю семью подстилка опозорила! Нельзя ей за Драгоша, погубит она нас.

– Не правда!

– А ну замолчали! Обе!

Впервые вижу Нанэку такой растерянной, но хватка её не ослабевает – мой скальп горит, словно натёртый скипидаром.

– Золотарёвым не откажешь, нужен веский аргумент. А правду сказать, вовек от позора не отмоемся.

– Так утопи её! Заслужила! – срывается на визг сестра.

Я перевожу испуганный взгляд на Нанэку, всерьёз опасаясь, как бы она не прониклась идеей.

Дело в том, что мы живём по собственным законам, немного отличающимся от государственных. Таким образом, положение семьи в цыганском обществе держится фактически на личном рейтинге, и простое родство с "нечестной" девушкой может его сильно подмочить. Ведь самое главное достоинство невесты-цыганки – это честь, а самым главным обрядом на свадьбе является "вынос чести". Молодожёны прямо во время свадьбы обязаны уединиться в отдельной комнате, и жених спустя время должен вынести простынь со следами девственной крови трём ждущим за дверями уважаемым в клане женщинам. Это крайне ответственный момент для невесты и ее семьи. Ведь если девушка не докажет свою невинность, свадьба отменится, а вся её семья будет опозорена: родителей осудят за плохое воспитание, и тень её "греха" упадёт на незамужних сестёр. Достойные женихи к ним просто не посватаются. Хоть и не везде так строго чтут традиции, но в нашем регионе с девичьей честью всё очень сурово, Зара действительно рискует остаться старой девой. Одним словом – тёмное средневековье.

– Не гуляла я, – цежу спокойным, даже ледяным тоном. Я могу гордиться своей выдержкой: эта паршивка только что уничтожила мои надежды на побег, теперь с меня глаз не спустят, если ещё в живых оставят. Такой позор семье не нужен. Из-за кого – купленной девки? Нет. Нанэка рисковать не станет. Но… не избавится же? Она верующая, а убийство грех. Получается, серьёзного мне ничего не грозит. Поэтому добавляю уже с укором – Это ребята пошутили, а Зара ревнует, вот и повелась.

– Врёшь! – Зара тычет мне пальцем в грудь, и я сжимаю руку в кулак, чтоб не сорваться. Нельзя, не перед Нанэкой. – Недаром она так в школу рвалась! Ни одна из наших до девятого не доучилась, а этой знания вдруг подавай. Хахаль у неё там был, не слушай её мам!

– Хватит, Зара. Иди.

Нанэка больше ничего не добавляет, отчего сложно понять, кому из нас она верит. А Зара, облегченно морщится, потирая макушку, и, стрельнув в меня испепеляющим взглядом, сбегает с кухни.

Никогда ещё я так не жаждала чьей-то крови.

– Доваришь суп, принимайся за жаркое.

Слышится сухой щелчок запираемого замка. С внешней стороны.

– Ты куда, Нанэка?! – барабаню в деревянную дверь, чувствуя, как стремительно тает бравада под напором неизвестности. – Я в туалет хочу!

– Потерпишь.

Не знаю, что она задумала, но, окажись Зара права в своих домыслах, мне бы ничего не осталось кроме как воспринять заключение в комнате полной острых ножей как руководство к действию. Мёртвой невесте "вынос чести" не страшен.

Вернулась Нанэка спустя полтора часа в компании седовласой незнакомки с тонкими, осуждающе поджатыми губами.

– Идём, – мрачно бурчит приёмная мать, хватая меня под руку, и кивает гостье, чтобы та следовала за нами.

Волнуясь до взмокших ладоней, я покорно плетусь по широкому коридору, перегруженному позолотой и вычурной лепниной, пока с недоумением соображаю, что конечным пунктом является моя скромная спальня.