Мышеловка
Шрифт:
Вот тут уже становится действительно страшно.
– Заходи, что смотришь? – Нанэка нетерпеливо подталкивает меня вперед, затем, переглянувшись с гостьей, кивает на аккуратно застеленную софу. – Юбку снимай. И трусы тоже.
– Зачем? – не веря в происходящее, мотаю головой. – Не было ничего, клянусь!
– Зачем, – скрипуче передразнивает незнакомка, деловито распахивая окно. Солнечный свет тут же разбегается бликами по натяжному потолку, яркий до рези в глазах. – Как ноги перед мужиком раздвинуть никто не спрашивает "зачем" – сами из трусов выпрыгивают, а тут скромность прямо распирает.
– Одёжку стягивай и ложись, не выделывайся, – прикрикивает Нанэка, оттесняя меня к софе.
Сообразив, что если не раздеться самой, то она сделает это за меня, я поворачиваюсь спиной к окну и, сгорая со стыда, снимаю концертную юбку, следом нижнее бельё, после чего, судорожно сжимая края запахнутого на блузе платка, плюхаюсь на синий клетчатый плед.
– Ноги подогни, – не давая опомниться, Нанэка раздражено толкает меня навзничь и грубо, мозолистыми руками разводит мои колени в стороны. – Так лежи, не дёргайся. Ну, Валерьевна, что там?
Столько паники в этом вопросе, столько тревожной надежды, что из-под моих зажмуренных век, на колючий плед брызжут горькие слёзы. Как же это гадко и унизительно, когда пусть неродная, но всё же семья воспринимает тебя исключительно как товар, который должен пройти тест на качество. Ни за что я ей этого не прощу!
– Нетронутая.
Вердикт сопровождается гулким облегчённым выдохом Нанэки, и она окрепшим, вернувшим былую твёрдость голосом повторяет:
– Нетронутая, значит… Очень хорошо. Это дело должно остаться между нами, деньгами я не обижу.
– Ну что вы! Молодёжь нынче шустрая, не уследишь. У нас в отделении и моложе девки рожают, – услужливо щебечет гостья, тон которой при упоминании денег тоже меняется, обрастая удивительной задушевностью. Но, сообразив, что как раз таки цыганские девушки все поголовно рожают до совершеннолетия, быстро переводит разговор на нейтральную тему.
А я, заслышав хлопок закрываемой двери, поворачиваюсь на бок и, подтянув колени к груди, натягиваю на себя край пледа. Вокруг всё до зубного скрежета знакомое: однотонные обои, которые сама же и клеила, простая мебель, без мудрёных наворотов. Глазу приятно, а всё равно не моё. Чужое. И вдруг совершенно отчётливо осознаю, что не стану скучать по этому дому. Не родной он мне. Но не хочется ни плакать, ни жалеть себя. Только уснуть и больше никогда не просыпаться.
Проснуться всё жё приходится. Утром. Дари спозаранку забегает ко мне, беспечно прогоняя остатки дрёмы, чтобы напомнить о запланированном накануне походе за продуктами. В местных супермаркетах мы не закупаемся, так как свежесобранных с грядки овощей там не найти, а качество продуктов играет для нас немалую роль. Сама Нанэка общения со мной всячески избегает и даже на рынке старается держаться далеко в стороне. Дари в свою очередь постоянно отстаёт, отчаянно торгуясь за каждый пучок зелени. Не потому что жадная, просто у нас так принято. Я же плетусь среди прилавков в поисках груш для матери Драгоша.
Впереди вальяжно вышагивает компания из трёх парней, судя по говору из наших. Не сказать, что меня раздражает их нарочитая ленца – она меня бесит, но протискиваться между ними нет никакого желания. Они ничего не покупают, просто бредут, словно кого-то высматривают, изредка отвлекаясь на обтянутые джинсами ножки местных девушек. И я против воли опускаю глаза на вишнёвый подол собственной юбки, из-под которой едва виднеются носки чёрных балеток. Лосины, брюки, миниюбки – то чего никогда не сможет позволить себе приличная цыганка. Юбка ниже колена наш пожизненный крест, ещё одна преграда на пути к свободе самовыражения.
Самый высокий из троицы выделяется ещё и цветом волос: он не брюнет, как остальные, а скорее тёмный шатен. Но моё внимание привлекает не столько необычная шевелюра, сколько длинные нервные пальцы, которые непрерывно крутят металлическую зажигалку, чей серебристый корпус то мелькает между большим и указательным пальцами, то исчезает где-то в ладони, генерируя внутри меня какое-то тревожное и вместе с тем притягательное ощущение. Как при просмотре фильма ужасов, когда хочется зажмуриться, но глаза с будоражащей жадностью ловят каждый новый кадр.
Один из них что-то говорит. Слишком тихо, но этого достаточно, чтобы вырвать меня из необъяснимого оцепенения. Я собираюсь обернуться, глянуть где Дари, но тема разговора буквально бьёт под дых.
– Что делать будем? Он до сих пор в багажнике.
– Скинули бы его в посадке у обочины, как я говорил, – голос шатена прокуренный, низкий до мурашек. Не тех, восторженных, что набегают когда приятно, а острых, колючих как битые стёкла. – Сбили и сбили. Зачем марать машину?
– Я ж не знал, что ты сразу сюда рванёшь. Мы только время теряем, не высунутся они пока.
– Ты номера свои вернуть хочешь или нет? Поймаем, на пустырь вывезем, там разберёмся. Заодно и груз скинем.
При слове "груз" моё сердце срывается куда-то вниз, одновременно с серебристой зажигалкой. Я по инерции продолжаю движение, а вот её хозяин наоборот притормаживает.
Прокушенная вследствие неловкого столкновения губа кровоточит, отчего железный привкус раздражает нервные окончания нарастающей паникой.
– Ты в порядке? – Я вздрагиваю от хриплого голоса, и мы встречаемся глазами. Кругом люди, сотни людей, но все проскальзывают мимо смазанным фоном. Я будто попала в клетку к тигру, настолько беззащитной и маленькой чувствую себя под тяжёлым взглядом цвета кофейных зёрен. Какая-то парализующая беспомощность въедается в каждую мою мысль, в каждый атом и он это видит. Видит, как у меня вздрагивают плечи. Как напряжённо я ловлю его движения. И суровая линия мужских губ вдруг ломается иронической усмешкой. – Позволишь?
Смысл прозвучавших слов тонет в топкой удушающей волне неприятия.
У него в багажнике труп.
Эти длинные, тёплые пальцы, что касаются моего подбородка, возможно, трогали чьё-то сбитое, остывающее тело.
Стоп. Что? Касаются?!
Ступор рассеивается внезапно. Окружающий мир взрывается, оглушая криками торговцев и грузчиков, и я, брезгливо ударив по протянутой руке, срываюсь в обратную сторону.
Найти Дари не составляет труда, наш рынок невелик – девять рядов пёстрых палаток, а она сразу за углом, всё ещё торгуется со взмокшей девицей, потрясая перед бедняжкой пучком петрушки. Видимо времени прошло намного меньше, чем мне показалось.
– Ну что, купила груши?
– Я? Нет… Не нашла.
– Пошли, там за палаткой с цитрусовыми, дедок должен стоять.
Дедок действительно стоит в указанном месте, зажатый между ящиками с лимонами и ступеньками захудалой пельменной. Пока Дари торгуется, я снимаю с весов тонкий пластиковый пакет сочных груш, наиболее удачно перенёсших зиму, попутно присматриваясь к плетённым корзинкам.
– Рада, голову поверни, только аккуратно, – торопливый шёпот сестры вызывает недоумение, но я доверчиво поворачиваю лицо в указанную сторону, чтоб тут же вспыхнуть под пронзительным взглядом кофейных глаз. – Драгош. Твой жених. Тот, который шатен.