Чтение онлайн

— Видел ли ты когда-нибудь японского военного атташе? Вот он сидит. Русская эмиграция совсем озверела. Она хочет немедленного развязывания войны. Сначала советско-японской, а потом мировой! Тебе известно о том, что профессор Милюков выехал из Парижа с визитом в Прагу? И Керенский тоже в Праге. Белогвардейцы хотят пригласить Гайду на Дальний Восток. России-де сейчас нужен варяг! Японцы бы не возражали. А что твой Горжец?

— И ты смеешься?! — разозлился Ян.

— Нет, — ответила Маша. — «История человечества — это история войн, говорит Освальд Шпенглер. Человек — это хищник». Ты еще недостаточно по-европейски воспитан. Ума у тебя как у тех разносчиков газет под окнами.

В тот вечер Ян напился.

— Я пишу в Прагу, но и Прага пишет мне, — говорила Маша. — События там развиваются быстро. На охоте в Милетине выяснилось, что, хотя чехословацкая промышленность и переживает тяжелый кризис, ситуация не такая уж безнадежная. И тем не менее Моравский банк потерял весь акционерный капитал, резервы и половину вкладов. Положение дел в Англобанке примерно такое же. Их будут санировать. «Шкода» работает, но для Румынии, а та не хочет платить. У Чешско-Моравского комбината работы примерно на полгода. Поэтому его руководство должно экономить и, конечно, увольнять с работы. Вайнман и Печек вывозят деньги за границу. Прейс должен войти в правительство в качестве министра финансов. Захочет ли он? У нас начинают стрелять в рабочих, потому что из четырех миллионов почти половина их не имеет работы или работает от двух до трех дней в неделю.

— А я тут сижу…

— В Париже тоже будут стрелять, успокойся.

Он ушел от нее на улицу.

Бродил у оперы, грел в кафе ноги у маленькой печки, в которой горел древесный уголь. К нему подсел старик. Заказал горячее вино с корицей и начал говорить:

— Холодно, не так ли? Вы не парижанин? Во время войны было гораздо хуже. Не было даже угля для печки. На нас бросали бомбы. Теперь нас бомбардируют долларами. Самое время казакам снова искупаться в Сене.

— Вы верите в нечто такое?

— В 1812 году Наполеон был в Москве. В 1814 году русские были в Париже. А какая тогда была война? Все пешочком, уважаемый господин! У нас здесь, во Франции, — как бы вам сказать? — две партии. Одна бы рада видеть в Париже немцев, а другая — я отношусь к ней — русских. О том, что здесь могут остаться одни французы, никто уже не думает. Мы, наверное, уже не в состоянии сами управлять своей страной. В жизни всегда бывает такой день, когда мы готовы наложить на себя руки от отчаяния. Сейчас нас вынуждают к этому… Так откуда вы? Из Праги? Русские у вас будут раньше, чем у нас. Я не верю ни Бриану, ни Тардье, ни пактам, ни договорам. Я уже много видел сальто-мортале. Я родился во время войны в 1870 году. Пережил дело Дрейфуса. Мой сын погиб под Верденом. В свое время я был бухгалтером в банке. Тридцать два года. Кассир крал, а меня выгнали. Кассир теперь припеваючи живет в Кливленде, а я живу на хлебах моего зятя. Он работает в «Ситроене». Но там увольняют рабочих. Скоро пойдем с зятем побираться. Вы думаете, что нам поможет Леон Блюм и Народный фронт?

— Думаю.

— Но раньше надо порвать с фашистами.

— Но ведь у вас их здесь нет!

— Будут, брат, будут! Как только Гитлер станет полновластным правителем Германии. Капитализм загнивает. Вы не читали Ленина?

— Читал. Я долго жил в России. У меня там жена.

— Нечего сказать, хорошо устроились. Вы в Париже, а жена в России!

Маша переселилась из старой гостиницы недалеко от оперы на виллу в Версале, где профессор Этьен сдал ей квартиру на первом этаже. Возле дома росли ясени, а в саду действительно цвели мальвы.

Расставание Яна с Машей не было тяжелым.

Когда она ему сообщила о своем переселении в связи с тем, что к ней приезжает директор Аммер, которого в Париж посылают пражские банки, он отреагировал на это довольно спокойно.

— Мне бы не хотелось, чтобы тебя видели в моем обществе, — объясняла она. — Аммер приедет не один, и совещания будут проходить в моей квартире. Библиотеки ученых представляют собой удобное место для проведения международных совещаний финансистов и сталепромышленников. Это не вызывает подозрения. А ты поезжай лучше домой. Скучно тебе здесь.

Он действительно скучал.

— Давай в последний раз поужинаем вместе, — пригласила его Маша…

— Твое европейское воспитание, — сказала она грустно за столом, — окончилось неудачно. Не поверил ты нам и, наверное, уже не поверишь, что Европу надо вести в бой против Азии. Тебя не убедило в этом ничто. Даже то, что Гитлер стал рейхсканцлером Германии. Генералу Миллеру, которого ты видел здесь с японским военным атташе, не удалось спровоцировать войну Франции с Советским Союзом. Немецким эмигрантам, представители которых сидят за тем же столом, за которым в свое время сидел генерал Миллер, не удается подтолкнуть Францию к войне с Гитлером. Теперь на видное место поднимутся спасители мира. Спасители мира договорятся о крестовом походе против России. И у нас дома некоторые не прочь к этому присоединиться. Однако кости сложить за эту великую идею отваживаются только немцы. Спасителям мира остается только финансировать немцев. У стальных королей денег достаточно, а Гитлер уже в прошлом году в Дюссельдорфе обещал им, что если они помогут ему стать канцлером, то он обеспечит им заказы такие, какие им и не снились.

— Поэтому и приезжают в Париж господа из Праги?

— Поэтому. И поэтому ты должен уехать. Проси сам, прежде чем тебя отзовут. Это мой тебе совет.

Неожиданно ее глаза наполнились слезами.

— Почему ты плачешь?

— Потому, что ты счастлив, не зная, что будет, и потому, что я знаю, что будет.

— Беги прочь от своего ремесла!

— Не могу, Енда.

В ресторан ввалились продавцы газет. Официанты начали их выгонять, но по залу, взбудораженному мальчишескими голосами, уже разлетелись газеты специальных выпусков.

«Пожар рейхстага в Берлине!», «Геринг заявил, что пожар — это покушение коммунистов на гражданский мир в Германии!», «Ожидаются репрессии в отношении левых партий!», «Поджигатель был арестован в горящем здании. Это коммунист Ван дер Люббе!».

Ян купил номер «Пари Суар».

У стола, где сидели немецкие эмигранты, раздавались возгласы: «Ложь! Провокация!»

Потом настала тишина. Она распространялась по залу от стола, где, склонив головы, сидели немцы.

— Они убежали от концентрационных лагерей, — говорила Маша. — Почему они стали грустными? Им бы надо было радоваться!

— Пойдем на улицу!

Ян заплатил. Они вышли на бульвар. Вход в храм святой Магдалены был освещен. Перед ним стояло много автомобилей. Между колоннами по ковру к машинам спускалась процессия свадебных гостей. Невеста была в белом, с фатой на голове. В руке она несла букет орхидей. Пыталась улыбаться. Женихом ее был старик. Пару снимали на кинопленку в блеске рефлекторов.

«Миллионная свадьба», — шептались собравшиеся зеваки.

Из храма на притихший бульвар проникли звуки органа. Лучи прожекторов устремились ввысь, озарив на мгновение рельеф скульптуры Лемара «Последний суд».

Свадебные гости сели в автомобили. Яна и Машу понесла волна прохожих, торопящихся домой.

— Парижане рано ложатся спать. Только одни иностранцы бодрствуют по вечерам, — сказал Ян.

— Мы иностранцы и будем бодрствовать. Сегодня в последний раз! — Маша взяла Яна под руку. Они остановились на мгновение перед храмом святой Троицы.

— Ты снова ведешь меня на Монмартр? — спросил Ян.

— Нет. Пойдем в «Гран Гиньоль». Хочу посмотреть на убийства.

В полупустом небольшом здании театра было темно — и в зале, и на сцене. Но вот на сцене вспыхнул зеленый свет, и в нем появилась фигура убийцы. Он насвистывал мелодию из «Пер Гюнта» Грига. Убийца преследовал босоногую девочку. Вот он обнял ее за талию и потащил за кулисы. Были слышны нечленораздельные звуки, поцелуи, а потом раздался крик. Крик захлебнулся, и через некоторое время душитель выполз из темноты. Ступая на носки ботинок, он кружил вокруг окровавленного платочка. Вместе с ним кружилось красноватое пятно света…