Чтение онлайн

— Я здесь старший. Что вам нужно? — откликнулся Цанаев.

— Кем ты уполномочен?

— Гойтинцами.

Соколов оглядел свою свиту, повертелся намного в седле и, обращаясь к Цанаеву, сказал:

— У вас в ауле скрываются большевики и красноармейцы, вы обязаны выдать их нам. — Полковник подумал намного и добавил: — Выдайте нам также Хату Давлиева и его помощника Чоду Яшуркаева и Доа Геримханова. — Он вынул из кармана массивные золотые часы, взглянул на них и произнес: — Даю вам один час на размышление. В случае невыполнения приказа аул ваш будет сожжен и уничтожен.

Цанаев мгновенно вскинул свой карабин и в упор выстрелил в Соколова.

— Пуля тебе вместо большевиков! — крикнул он со злостью.

Полковник, как мешок, рухнул с коня. Тотчас раздались ответные выстрелы. Тяжело раненный Цанаев упал, но и, лежа на боку, одной правой рукой долго еще отстреливался.

Так рано утром 7 марта начался гойтинский бой. Покой древних гор нарушили ожесточенные пулеметные очереди и залпы орудий.

Хорошо вооруженные белогвардейцы не жалели патронов. Их конница неоднократно бросалась в атаку. Потеряв своего ретивого командира, они дрались с остервенением, но каждый раз откатывались назад с большими потерями. Вскоре и на помощь гойтинцам из окрестных аулов стали прибывать отряды, направленные Шериповым и Гикало.

Приближался решающий момент боя. И тут Давлиев, надвинув на лоб черную папаху, с тонким звоном выдернул блеснувший на солнце клинок дамасской стали. Подняв его над головой и оглянувшись по сторонам, командир гортанным голосам крикнул:

— Шашки к бою! — Услышав за собой певучий звук извлекаемых из ножен клинков и сильный перестук копыт, он, нагнувшись вперед, крикнул снова: — Вперед на врага!..

И протяжное, громкое «вур-ра-а» прокатилось по полю.

Сухоногий гнедой конь Давлиева первым оказался в стане врагов. Молниеносно взмахивая клинками, давлиевцы разили врагов, топтали их копытами коней. Противник дрогнул, попятился, а потом и побежал, оставляя на поле боя раненых и убитых…

Генерал Ляхов, закончив ранний завтрак, ждал у телефона первого донесения с поля боя. Он уже начал дремать, когда раздался долгожданный звонок.

— Да, да! Это я, я!.. Ка-ак? Отступаете? Что это значит? Где полковник Колесников? Дайте его к телефону!.. Как ты сказал… Ранен?.. Кто же у вас остался? — Генерал грубо выругался и швырнул телефонную трубку.

Едва сдерживая себя от гнева, Ляхов кликнул адъютанта и тяжело опустился на кожаный диван.

— Соедини меня по телефону с генералом Алиевым! — крикнул он ему.

Из канцелярии правителя Чечни ответили, что генерал Алиев час тому назад выехал через Алды на Гойты.

— Тьфу! Чтобы меня, боевого генерала его величества, разгромила толпа дикарей! — произнес Ляхов вслух. Он решительно встал и шагнул к письменному столу.

Разгневанный провалом гойтинской операции, генерал Ляхов приказал: перегруппировать силы и внезапно завтра же на рассвете напасть и разгромить второе гнездо красных — аул Алхан-Юрт. Но командование повстанческих войск разведало планы белых и подготовило алхан-юртовцев для встречи противника. Сюда, в Алхан-Юрт, для организации отпора врагу прибыл сам Николай Гикало.

И вот завязались тяжелые, кровопролитные бои. «Бой продолжается при высоком напряжении с обеих сторон… Ожесточение чеченцев и их удаль достигают крайнего предела», — доносил с поля боя в штаб деникинских войск полковник Булгаков.

Сражение под Алкан-Юртом также закончилось полным разгромом грозненской группы белых.

Неудача в Гойтах и провал под Алхан-Юртом заставили белых на некоторое время отложить план ликвидации шатоевской группы красных повстанческих войск.

Солнце, на которое уже можно было смотреть без боли в глазах, висело низко над горизонтом, когда рослый, коренастый парень, судя по одежде — рабочий-мельник, появился на восточной окраине аула Алды. Он остановился поговорить с пастухам.

Маленького роста, тощий старик стоял, опершись на суковатую палку. В глубоко запавших глазах пастуха застыло печальное выражение. «Вот видите, как жесток и несправедлив этот мир», — казалось, говорили они.

Поговорив и узнав, что ему надо, мельник пожал темную, заскорузлую руку старика и спустился в долину небольшой речки Гой. Затем прошел вверх по течению, перешел речку вброд у мельницы, стоявшей неподалеку от проезжей дороги, среди высоких тополей, помыл ноги, обулся и поднялся на невысокое плоскогорье Сюйра-Корт. По узкой тропе, лежавшей у самого края балки, мельник добрался до Охранного кургана. Часа два он пролежал здесь под чахлым шиповником, в пятидесяти шагах от дороги, ведущей из города в аул Алды. Отсюда как на ладони был виден Грозный.

Прямо внизу, на правом берегу Сунжи, располагался старый кирпичный завод. Провалившаяся крыша сушилки; горы битого кирпича, поросшие густым порыжелым бурьяном; тачки, брошенные где попало; разрушающиеся печи — все придавало этому месту унылый вид. Дальше, за рекой Сунжей, тянулась цепь невысоких Гребенских гор, у подножия которых там и сям ютились рабочие домишки, крытые черепицей. Слева от завода торчала недостроенная, с пустыми оконными проемами часовня. Справа, над грязным обрывом, прилепились такие же маленькие, низенькие, с косоглазыми оконцами хибарки. В них никогда не утихал разноголосый гомон: плач грудных детей, старческий кашель, ругань и тихие вздохи русской гармошки вперемежку с грустным рыданием чеченского пондара. Вот от них-то и начинался этот шумный город, все богатство которого принадлежало кучке нефтепромышленников и купцов.

В кустах густого шиповника стоял тихий шелест, легкий ветерок поднимал и крутил придорожную пыль, в степи пахло прелой травой.

Из города в Алды прокатила на тройке вороных веселая кампания с гармонистом. О чем-то громко говорил офицер в белой суконной черкеске. Музыка, видно, не ладилась, потому что пальцы пьяного гармониста с трудом двигались по клавишам.

Над дорогой к Новым промыслам стояла глубокая тишина, и, казалось, здесь никто никогда и не жил. Только вдали, за горным кряжем, колыхалось пламя — это горели нефтяные склады.

Когда над городом замигали редкие красновато-тусклые электрические огни, мельник вынул из-за широкого солдатского ремня молоток и зубило для отбивки жерновов, взял их в руки и, следуя той же балкой, вышел на окраину Щебелиновки. Оттуда, шагая кривыми улочками и закоулками, он стал пробираться в ту часть города, где жили рабочие керосинового завода Ахвердова.

…Город хранил угрюмое молчание. Только вдруг где-то совсем недалеко раздался паровозный гудок. Вырвавшись из этой тягучей тишины, он тут же снова потонул в ней. Из открытого окна низенького домика донесся плач ребенка, малыш плакал захлебываясь, надрывно. Потом притих так внезапно, словно заплакал по ошибке. «На, на… родненький мой», — послышался из окна полусонный женский голос. Все это было так знакомо! Мельник хорошо знал город и потому шел уверенно, выбирая самые сонные, пустынные переулки…

На тускло освещенном городе лежала печать какой-то подавленности и запустения: пыльные, немощеные улицы были усыпаны грязными бумажками, консервными банками, осколками битого стекла, окурками. На каждом шагу попадались зияющие провалами кирпичные стены разбитых и недостроенных домов; люди проходили редко.

Порой слышалась то русская, то чеченская, то грузинская речь. На углу Бульварной и Свистуновской тротуар был загорожен сложенными в штабеля винными бочками. Время от времени доносились крики и ругань пьяных гуляк, но большинство домов молчало, словно давно оставленные жильцами.