Чтение онлайн

Снова наступила тишина. Полковник Колесников, предварительно испросив разрешения, достал из серебряного портсигара папиросу и закурил, отгоняя от себя табачный дым. Затем, как бы нехотя, заговорил:

— Не кажется ли вам, господин генерал… — Колесников прищурился от папиросного дыма, — не кажется ли вам, — повторил он, — что столь срочные разъезды комиссара Шерипова и передвижения его людей означают нечто иное?

— Говорите яснее, полковник, — с раздражением произнес Ляхов.

— Я думаю, господин генерал, что большевики готовятся не столько к обороне, сколько к наступлению. Поэтому ваше предложение о внезапной атаке на Гойты представляется мне рискованным.

Ляхов не смог сдержать гнев:

— Это не предложение, а приказ для вас, господин полковник! Когда приказ получен — надо быть солдатом, а не политиком.

На совещании обсуждались предстоящие операции против самого уязвимого гнезда большевизма — шатоевской группы войск.

Для начала предполагалось захватить аул Гойты и блокировать выход из Шатоевского ущелья.

— Его превосходительство верховный главнокомандующий недоволен нашей медлительностью. Он приказывает в кратчайший срок захватить Шатой, — сказал Ляхов, и взгляд его по-монгольски узких глаз остановился на Соколове. Он ткнул отточенным концом синего карандаша в кружочек на карте, сжатый коричневыми и зелеными пятнами лесных массивов и гор.

В комнате воцарилась тишина, которую нарушил бой больших стенных часов.

Полковник Колесников бросил недокуренную папиросу в пепельницу и молча смотрел на Ляхова.

— Я полагал, господин Колесников, что вы расскажете нам о другом, — после некоторой паузы заговорил генерал. — О том, что происходит сейчас в стане большевиков. Ну что ж, так и быть, придется это сделать мне вместо вас, начальника штаба. — Он немного отдышался. — За последнее время мятежники успели сформировать чеченскую Красную Армию, в которой уже насчитывается более двух с половиной тысяч пеших и конных добровольцев. Наибольшее количество пополнений выставили им Гойты — пятьсот двадцать человек. — Краем глаза он глянул в сводку донесения контрразведки. — Затем… — Заложив холеную белую руку за борт кителя, генерал грузно откинулся на спинку кресла и покосился в сторону Касьянова, который стоял у раскрытого окна. — Затем, — многозначительно повторил Ляхов, — сообщают, что некоторые из городских рабочих, также вооружившись, перебегают к ним. Кончать, кончать пора эту игру, господа!..

Совещание приняло план Ляхова: прежде всего покончить с аулом Гойты.

В районе Азамат-Юрта Хамид переправился через Терек и зашагал по направлению к станице Старогладковской. Путь его лежал по бесприютно унылой песчаной степи, где не было и признаков человеческого жилья. От одного вида ее у молодого горца стало тоскливо на душе.

Впрочем, встречи с людьми и не входили в его планы. Он и сам старался держаться в стороне от населенных пунктов. Но мало ли какие чувства могут нахлынуть на живого человека в дороге!

Снег уже сошел, только в затаенных прибежищах зимы — по оврагам да камышовым буеракам — прятались еще серые клочья последних сугробов. Ветер доносил слабый залах прошлогодней травы перекати-поле. Земля лежала еще смерзшаяся, сизо-бурая, не ожившая.

Птицы летают здесь целыми стаями. Да встретится порой одинокий степной орел. Он задумчиво сидит на каком-нибудь бугорочке или плавно парит над степью, высматривая добычу.

Хамид шел и думал, вспоминал свое нелегкое, но все же беззаботное детство, школьные годы. Ему и сейчас еще иной раз слышатся страстные тайные споры с товарищами о нужде и бедности народа, о несправедливости царских чиновников. В этих спорах с теми из соучеников, кто был побогаче, он забывал все свои тревоги и заботы о куске хлеба. Когда же ему удавалось отстоять свое мнение, он чувствовал себя довольным. И вот теперь мечты детства свершились: он стал участником революции, дышал ее воздухом, который давал силы, как хлеб голодному.

Хамид гордился нелегким поручением, возложенным на него товарищем Гикало. Он не сомневался, что с честью выполнит его, что силы Красной Армии скоро разгромят белых, и теперь, наконец-то, пусть и не легкой ценой, но все же обязательно, начнется та настоящая жизнь, о которой многие годы мечтали люди, ради которой сотни и тысячи уходили на каторгу и под пули жандармов.

Уже вечерело, когда Хамид подходил к мостику над тихой степной речкой Горькой. Самой речки-то и видно не было: она затерялась среди высокого камыша, и лишь монотонное журчание под мостиком говорило о том, что здесь протекает вода. Юноша остановился, чтобы напиться и наполнить помятую жестяную флягу, которой он запасся, отправляясь в дорогу. Но вот до слуха его донеслось глухое цоканье копыт. Он обернулся и увидел тройку, догонявшую его сзади. Это был изящный фаэтон. Лениво откинувшись на подушки, в нем сидели двое — худой, высокий и маленький, толстый. Третий, в красном кушаке, по виду слуга, правил лошадьми.

— Эй, бродяга, что здесь шляешься? — окликнул Хамида долговязый мужчина в богатой каракулевой папахе.

Кучер в красном кушаке придержал коней.

— Я не бродяга, я мастер-лудильщик. Лужу медную посуду, чиню старые ведра, — ответил Хамид с достоинством, подчеркивая важность своей профессии. Он показал на сумку, висевшую у него через плечо: дескать, вот и инструмент имеется.

— Какие тут тебе старые ведра? Ты давай ко мне в пастухи, — предложил толстяк, коленом откинув полу мохнатой бурки и обнажая позолоченный кинжал, подпоясанный поверх белой черкески.

— А дорого ли платить будете? — с наигранной простоватой хитрецой спросил Хамид.

— Да ты знаешь, кто с тобой говорит? Это сам Эльгирей! — прикрикнул на него долговязый. — А много ли тебе надо? Жить будешь, и достаточно. Откуда родом?

— Я-то?

— Да.

— Родился я там, далеко, на берегу моря, в тени старой кибитки моего отца.

Толстяк и долговязый переглянулись, а кучер выпалил:

— Цыган, значит?

— Да, — подтвердил Хамид.

— Ну как, пойдешь? — опросил долговязый.

— Ладно, я подумаю.

— А чего тут думать? Отправляйся вон к тем кибиткам, — показал толстяк пальцем в степь. — Скажи, что я, Эльгирей, тебя прислал.

Хамид из-под ладони внимательно посмотрел в сторону, куда показал толстяк. Затем обернулся и, глупо ухмыляясь, сказал:

— Что ж, пойду посмотрю. Если понравится, поработаю…

Долговязый бросил вопросительный взгляд на хозяина и уже потянулся к карабину, лежавшему у него в ногах. Но толстяк отрицательно замотал головой.

— Пошел вон! — заорал он. — Дурак, сразу видно.

Лошади тронулись, оставляя за собой огромный хвост серой пыли. И, когда фаэтон скрылся с глаз, Хамид тут же, за мостиком, свернул с большой дороги на тропинку. Он решил сделать вид, что принял предложение Эльгирея, на деле расспросить у пастухов дальнейшую дорогу.

Продвижение деникинских частей к аулу Гойты началось еще с ночи.

Первый удар должен был принять на себя гойтинский отряд Хату Давлиева, насчитывавший всего шестьсот человек. Отряд этот держался единой, крепко спаянной семьей. Бойцы любили своего командира. Давлиев, уже не раз бывавший в деле, никогда в жизни не видел топографической карты, но зато назубок знал родные горы. Белогвардейцы, хорошо испытавшие силу удара шашек давлиевцев, уже давно требовали от жителей аула выдать им вместе с видными советскими комиссарами и командира партизанского отряда Хату Давлиева.

Белые внезапно появились тремя группами в пять часов утра и заняли боевые позиции у самого аула.

К позициям гойтинцев подъехал, как всегда подвыпивший, полковник Соколов. К нему навстречу выехал в сопровождении двух всадников Шида Цанаев, тот самый Шида, что в апреле 1917 года первым захватил и распахал землю, принадлежавшую князю Юсупу.

Сейчас Шиду послал командир отряда, чтобы выяснить, чего хотят белогвардейцы. Давлиев приказал не уступать врагу ни в чем.

— Кто из вас будет за старшего? — спросил Соколов подъехавших гойтинцев.