Чтение онлайн

— Я ведь не утверждаю, что мошенничество передается по наследству,— продолжал Зеб Ванс.— Даже сам Старый Зубр вряд ли так мошенником и родился. Но только он понимал людей: вот они и голосовали за того, кто знал, что им нужно и что они чувствуют, и умел сказать все, о чем хотели бы сказать они. Я знавал людей, вообще-то не дураков, которые готовы были хоть на Библии присягнуть, что за каждый присвоенный доллар Старый Зубр десять отдавал корпорациям. Как-то его уличили, что он принудил одного судью в Юнион-Сити, своего ставленника, прекратить начатое против него расследование. Тогда он сразу произнес об этом целую речь. «Ну и принудил, так что? — сказал он.— А если бы на вас насели и была бы у вас такая власть, вы что, не сделали бы того же?» И он в точку попал: ведь каждый был бы рад плевать на закон, на землевладельцев и промышленников, как, по их мнению, плевал Старый Зубр. Когда его пристрелил этот псих, некоторые до того горевали, что поверить трудно — словно был человек, которого никакие передряги одолеть не могли, и самой системе с ним сладить не удавалось, и вдруг — на тебе: в конце концов его убивает сумасшедший.

— Но за сына-то отпетого мошенника зачем они будут голосовать?

— А затем, что кое-кто, сам, может, того не зная, стосковался без Старого Зубра и надеется, что его сын такой же. Ну, а другим воскресший Старый Зубр вовсе ни к чему, так они обрадуются, что сын не пошел в отца. А по слухам чего нет, того нет, хотя самому мне с ним еще встречаться не доводилось. Он соберет порядком и тех и других голосов, потому что люди всегда верят в то, во что хотят верить, а он, если в нем есть хоть капля крови Старого Зубра, разуверять их не станет. Вот это он унаследовать мог.

По проходу к ним шел Миллвуд, и Морган понял, что пора переменить тему. Однако Зеб Ванс его заинтриговал, и, глядя, как сенатор кладет в рот последний финик, он сказал:

— До сих пор вы про Старого Зубра ни разу ничего хорошего не говорили. Мне всегда казалось, что вы считаете его позором нашего штата.

Миллвуд остановился возле их кресел и ухмыльнулся:

— Где-то в мире есть место, где сейчас шесть часов.

Зеб Ванс спокойно дожевал финик и проглотил его.

— А он и был позором штата. Я ведь просто сказал, что он давал людям то, чего они хотели. А может, и то, в чем они нуждались.

Все это нисколько не подготовило Моргана к встрече с Хантом Андерсоном, который был вызван на третье заседание, назначенное в городке неподалеку от андерсоновского поместья. К тому времени, когда сенаторы добрались туда, Морган уже успел убедиться, что Миллвуд был совершенно прав насчет стенотипистки, а Зеб Ванс не менее правильно предсказал, как отнесется табачный пояс к законопроекту Оффенбаха. Все заседания проходили совершенно одинаково. Зеб Вано открывал заседание, представлял присутствующим остальных двух сенаторов, а также местного конгрессмена и давал слово Мэтту Гранту для изложения подробностей, затем все располагались поудобнее и выслушивали обличения и бешеные вопли. После первого же заседания Морган понял, что Оффенбахов законопроект провалился с таким же треском, как некогда сухой закон.

— Этот пес, — грустно сказал Зеб Ванс Мэтту Гранту, — не натаскан на дичь, и все тут.

Но надо было соблюсти видимость. Третье заседание, на котором среди прочих должен был выступать Андерсон, происходило в нижнем этаже воскресной школы при методистской церкви, в зале достаточно обширном и благодаря бетонному полу и медленным вентиляторам под потолком достаточно прохладном, чтобы в нем могли с удобством разместиться сто с лишним человек, одетых кто во что горазд: от рабочих комбинезонов до добротных выходных костюмов. Морган сидел между двумя местными репортерами за столом прессы, который был оснащен главным образом сборниками духовных песнопений. Сенаторы, все трое, сидели во главе длинного стола, у противоположного конца стояло кресло для дающих показания, а неподалеку Грант развешивал на каких-то треножниках свои диаграммы. Миллвуд Барлоу обретался на заднем плане, а стенотипистки то исчезали в большой кухне, то появлялись вновь со своими таинственными черными машинками.

— Заседание объявляю открытым,— сказал Зеб Ванс, ударяя председательским молотком по столу.— Мы сейчас приступаем к рассмотрению сенатского документа за номером одна тысяча сто двадцать, законопроекта, устанавливающего на листовой табак пошлину в фунтах на акр. Возможно, вы уже слышали о нем как о законопроекте Оффенбаха, и сейчас я представлю вам того, кто его предлагает, но сперва вот что: это все ж таки не настоящая церковь, а нынче не воскресенье, и блюдо для доброхотных даяний мы по рядам пускать не собираемся, так что не бойтесь, подсаживайтесь поближе, вот сюда, на свободные места.

Затем он представил Оффенбаха, Бингема и местного конгрессмена — достопочтенного Билли Дж. Мелвина («…когда меня выбрали в губернаторы и я уехал в столицу штата, мне хотелось, чтоб мой друг Билли работал со мной там, и я пригласил его, а он подумал-подумал и сказал: «3. В.,— говорит,— я бы и рад поработать там с вами, да только нет у меня склонности к политике»).

— Ну, а теперь представляю вам мистера Мэтта Гранта — вот он сидит — из министерства сельского хозяйства в Вашингтоне,и уж он вам объяснит, какой толк будет от законопроекта сенатора Оффенбаха. А потом мы послушаем, что скажете вы — здешние. Только сперва нам хотелось бы объявить о том, что вы, наверное, уже знаете: в полдень все вы приглашаетесь отведать жареной рыбы, которой хотят нас угостить торговая палата и фермерское управление, а потому не будем затягивать дела и в двенадцать часов перекусим рыбкой. Теперь слово имеет мистер Мэтт Грант, и послушаем его внимательно.

Морган и поныне помнил ту апостольскую страсть, которую Мэтт Грант вкладывал в изложение законопроекта, в объяснения, какие блага этот законопроект принесет тем, кто сидит перед ним. Он так беззаветно верил в свой замысел, так убежденно видел в нем «будущее сельского хозяйства», как он однажды выразился, что порой начинало казаться, будто он и в самом деле проповедует новое евангелие.

— После всех этих лет, когда мы ограничивали только площади,— говорил Грант, указывая на диаграммы,— мы, как вы замечаете, собираем почти четыре миллиарда фунтов листового табака, хотя для здоровой экономики было бы достаточно трех.

И вот у нас образовался избыток листового табака, равный примерно половине годового урожая. Как же могло такое случиться, несмотря на строгое органичение площадей, занятых под этой культурой? Все вы знаете, что ответ очень прост: за последние два года резко поднялась урожайность. И ученые предупреждают, что, несмотря на все наши меры, она, скорее всего, будет увеличиваться и впредь. Конечно, высокая урожайность на акр — дело хорошее, но при условии, что достигается это не за счет качества. Однако избыток листового табака — лишь часть проблемы, с которой мы столкнулись. Необходимо еще учитывать коренные изменения в характере спроса. Страх перед раком привел к увеличению производства сигарет с фильтром, а на них идут совсем другие сорта табака.

По нашей оценке, в текущем году промышленности потребуется около трехсот пятидесяти миллионов фунтов более крепких и ароматичных табаков для сигарет с фильтром и около трехсот сорока миллионов фунтов для сигарет без фильтра. К несчастью, увеличение урожайности на акр за счет более тесной посадки, а главное, за счет использования нового сорта и прочее приводит к увеличению производства именно менее крепкого и душистого табака.

Это нанесет вам чувствительный удар и на международном рынке, для которого предназначается примерно каждая третья из проданных вами корзин, И нашей собственной промышленности и нашим потребителям за границей требуются более крепкие и ароматные табаки, а мы в своей практике движемся в прямо противоположном направлении. Причина же, в частности, заключается в том, что при нашей нынешней системе повышение урожайности неизбежно приводит к сокращению площадей, занятых табаком. А потому каждый из вас в отдельности стремится повышать урожайность со всемерной быстротой, что-бы сохранить нынешнее свое положение. И в результате вы производите все больше и больше этого среднего табака, спрос на который падает.

Это подводит нас к законопроекту, который… э… внес сенатор Оффенбах. Законопроект этот предусматривает иные принципы обложения пошлиной, не похожие на нынешнюю систему, допускающую то, что произошло у вас здесь в прошлом году, когда из-за засухи урожайность у вас не увеличилась ни на йоту, а площади вам все-таки урезали на двадцать пять процентов, поскольку где-то в других местах урожайность повысилась.

Для наглядного объяснения предлагаемой новой системы пошлин я изобразил на этой диаграмме, как эта система будет действовать на ферме, где под табаком занято четыре акра. Для примера возьмем средний урожай с акра в полторы тысячи фунтов — просто потому, что круглую цифру удобнее использовать для дальнейших расчетов. Итак, весовая пошлина для фермы с четырьмя акрами составит шесть тысяч фунтов — полторы тысячи, помноженные на четыре. Это постоянная цифра. Далее предположим, что в первый год урожай будет несколько выше среднего и вы соберете шесть тысяч триста фунтов. У вас остается право продать его весь, как и при нынешней системе. Но если при нынешней системе урожай на акр увеличивается, скажем, на пять процентов, что происходит с пошлиной на землю? Она, как вам прекрасно известно, урезывается на пять процентов.