На берегах Дуная
Шрифт:
После долгой езды в автомобиле ломило спину, хотелось вытянуть ноги и хоть на несколько минут прилечь. Алтаев медленно привстал, прошелся по комнате и устало опустился в кресло.
Множество впечатлений складывалось в его сознании в общую картину положения гвардейской армии. Позавчера армия подошла к заранее подготовленному, сильно укрепленному рубежу обороны противника между озерами Веленце и Балатон. Еще за неделю до этого Алтаев, предупрежденный разведкой, начал в ходе наступления группировать войска для прорыва вражеской обороны с ходу. Однако гитлеровцы успели подвести крупные резервы и встретили наступление советских гвардейцев организованным сопротивлением.
На рассвете передовые части гвардейцев завязали бои, но вклиниться в оборону противника не смогли. В середине дня Алтаев ввел в бой главные силы, но и они решительных успехов не достигли. Враг сопротивлялся ожесточенно. Гитлеровцы непрерывно подбрасывали все новые и новые резервы, переходили в контратаки, с яростью дрались за каждый метр земли. Бои приняли затяжной, изнурительный характер. Создалась угроза тяжелых потерь в бесплодных сражениях, и Алтаев под вечер приказал остановить наступление и закрепиться на достигнутых рубежах. Командующий фронтом и Ставка Верховного Главнокомандования утвердили решение Алтаева. Гвардейская армия временно перешла к обороне.
Два дня Алтаев с рассвета до сумерек объезжал войска, проверял их состояние, изучал противника, анализировал особенности местности. Теперь нужно было принимать новое решение и докладывать о нем командующему.
Командарм подошел к окну По асфальтированной дорожке неторопливо шагал начальник штаба армии генерал-лейтенант Дубравенко. Откинув назад белокурую голову, он плавно нес свою высокую, почти двухметровую, фигуру с широкими, как у борца, плечами. За ним, припадая на правую ногу, спешил начальник оперативного отдела генерал-майор Воронков. Лицо Воронкова было желтым. Видимо, эти двое суток он совсем не спал.
Глядя на Дубравенко, Алтаев вспомнил вдруг, как лет двенадцать назад во время одной из инспекторских поверок он попал в роту Дубравенко. С первого взгляда чутьем опытного командира он отметил в подразделении Дубравенко тот особый порядок, который бывает обычно в больших коллективах, где люди живут дружно, строго и непринужденно. В казарме, в служебных помещениях роты и на занятиях все было точно по уставам, но эта пунктуальность не была формальным выполнением уставов.
Дубравенко ходил за Алтаевым, настороженно присматривался к нему и за все время не сказал ни одного слова. Только когда вошли в ротную канцелярию, он смутился, хотел подойти к столу, но тут же остановился и застенчиво проговорил:
— Занимался. Убрать не успел.
Алтаев улыбнулся, осматривая кабинет ротного командира. Все здесь говорило об увлечениях Дубравенко.
На застеленном зеленой бумагой столе лежал раскрытый томик военных произведений Фрунзе. Рядом с ним синел объемистый «Справочник альпиниста». Всю стену канцелярии занимала физическая карта мира. На ней четко выделялись обведенные коричневым карандашом горы. На другой стене висели две пары боксерских перчаток, а напротив них — портреты Чайковского и Глинки. На маленькой полке в углу виднелись ноты и два песенника, а под ними на полу стоял целый набор гирь.
Так и не мог в тот день понять Алтаев, чем же в особенности увлекается Дубравенко. Вечером он видел его в самодеятельном спектакле в роли Паратова из «Бесприданницы», а на другой день он возглавлял нападение в футбольной команде.
Через несколько лет Алтаев прочитал статью в «Красной звезде», где описывалось восхождение группы альпинистов на высокогорный хребет в Средней Азии. Среди альпинистов был и майор Дубравенко. А перед самой войной в одном журнале были опубликованы статьи полковника Дубравенко по технике штабной службы и ведению боевых действий в горах.
Алтаев и Дубравенко встретились снова только в сорок третьем году в Корсунь-Шевченковском. Дубравенко был уже генерал-майором и руководил штабом армии.
Он стал еще более строгим и внушительным, голос погрубел и звучал глуше, серые глаза всегда были спокойны и невозмутимы. Но и теперь Дубравенко попрежнему увлекался спортом. Каждое утро при любой погоде он выходил на улицу и то упражнялся с гирями, то занимался на турнике…
Дубравенко и Воронков вошли в комнату. Вслед за ними пришел начальник разведки армии полковник Фролов. Тревожно осматриваясь сквозь очки в массивной роговой оправе, он неловко повернулся, уронил стул и, поспешно подняв его, отошел к окну.
Алтаев заметил волнение начальника разведки, хотел заговорить с ним, но Дубравенко опередил его:
— Обстановка, по самым последним данным… — Дубравенко развернул большую, всю испещренную условными знаками топографическую карту.
— Подождите, — остановил его Алтаев, — еще не все пришли. Вот и Дмитрий Тимофеевич.
Алтаев шагнул навстречу члену Военного совета генерал-майору Шелестову, пожал обеими руками его руку и спросил:
— Как поездка? Что венгры?
— По рассказам пленных, настроение подавленное, — проходя к столу, ответил Шелестов. — Большинство не хочет воевать. Многие боятся нас, но еще больше боятся немцев. Гитлеровцы жестоко расправляются с ними. Никаких судов. Малейшее подозрение — и расстрел. За последние две недели в венгерских частях все крупные должности заняли немцы. Позади боевых позиций — немецкие карательные отряды…
Шелестов говорил четкими отрывистыми фразами, подтверждая свои мысли резкими взмахами руки.
Эту манеру Шелестова Алтаев узнал еще до войны, когда ему пришлось присутствовать на большой дискуссии в Академии наук. Тогда разгорелись споры по вопросам планирования народного хозяйства. Слушая быструю, переполненную цифрами речь одного известного в то время экономиста, Алтаев с трудом улавливал содержание. Экономист говорил почти одними цитатами, внушительно откашливался и победителем смотрел в притихший зал.
После его выступления долго никто не брал слова. Угрюмую тишину зала нарушал только легкий шорох бумаги и бульканье воды, которую экономист наливал в стакан. Председательствующий с тревогой всматривался в глубину зала и спрашивал:
— Кто следующий? Следующий кто, товарищи?
Но желающих выступать больше не было.
— Разрешите, — раздался, наконец, в тишине зала отчетливый голос.
Все обернулись. Из дальних рядов поднялся высокий, широкоплечий человек с открытым спокойным лицом и густой шевелюрой. Он прошел между рядами и взошел на трибуну.
В простой косоворотке, без объемистых папок и конспектов, он был совсем не похож на тех ораторов, которые выступали до него. Первые же слова он произнес сильным спокойным голосом. Аудитория замерла.
Все взгляды сошлись на выступающем. Он, взмахивая рукой, чеканил отточенные мысли, по пунктам разбивая теорию старого экономиста. Смуглое лицо его с резко очерченными полными губами и слегка выдающимся подбородком было спокойно. Изогнутые, почти сходящиеся, негустые брови то поднимались, открывая большие, умные карие глаза, то вновь опускались — и тогда лицо его старело на мгновение. Но вот брови опять взлетали вверх, на губах появлялась улыбка — и он казался совсем юным.