Чтение онлайн

— Это, эффенди, арабы моря, — заявилъ ршительно Рашідк — это мирные купцы, они везутъ невольницъ, — добавилъ омъ, югда уввдлъ, что я посматривалъ на свои револьверы. — Рашидъ видхть, что ихъ немного. Всего десять арабовъ на двухъ лодкахъ и четыре невольницы… Эффенди видитъ ихъ хорошо?..

Не смотря на то, что я усиленно старался всмотрться вдаль и напрягалъ все свое зрніе, не смотря даже на удивительную чистоту и прозрачность воздуха надъ синайскою пустынею, я не могъ различать людей на боле чмъ двухверстномъ разстояніи, но зная глазъ Рашида, врилъ ему вполн, хотя Юза и Ахмедъ видимо не довряли словамъ товарища. Черезъ нсколько минутъ дйствительно подтвердились слова Рашида; на лодкахъ было ровно десять гребцовъ, среди которыхъ можно было ясно различить четыре, закутанныя въ блыхъ чадрахъ, фигуры. Рашидъ обвелъ гордо глазами сомнвавшихся и началъ спускаться, мы послдовали его примру. Установивъ свои пожитки въ углу, образуемомъ двумя сходящимися каменными громадами, мы, стоя, ожидали прибытія торговцевъ человческимъ мясомъ. Съ лодокъ начали длать какіе-то знаки руками и кусками матеріи, на которые мои люди отвчали тмъ же. Оказывалось, арабы моря спрашивали насъ, позволимъ ли мы имъ остановиться на занятомъ нами берегу, и не купитъ ли господинъ у нихъ хорошенькихъ рабынь. Они узнали издалека, что на берегу остановился путешественникъ, котораго они приняли за пашу или посланца, пріхавшаго высмотрть товаръ. Безъ моего вдома, Юза съ Рашидомъ не только разршили имъ высадку, но даже подали имъ надежду, что господинъ ихъ желаетъ купить невольницъ. Благодаря своимъ арабамъ, я, такимъ образомъ, не вдая того, былъ въ глазахъ торговцевъ и самихъ несчастныхъ женщинъ въ продолженіе нсколькихъ часовъ любителемъ этого товара. Не смотря на то, я былъ потомъ очень благодаренъ Юз и Рашиду, что они своею выходкою, безъ моего вдома, дали мн возможность присмотрться вполн къ характеру продажи женщинъ, что въ настоящее время удается рдко видть европейцу и чего я прямо позволить бы не могъ. Когда приблизились об лодки къ первымъ прибрежнымъ камнямъ, два молодыхъ и сильныхъ араба выскочили изъ лодки и, идя по горло въ вод, потащили лодки, убравшія уже паруса, къ берегу. Черезъ нсколько минутъ, при усиленной помощи остальныхъ, также выскочившихъ въ воду, об лодки были на половину вытащены на берегъ. Старйшій изъ арабовъ съ длинною съ просдью бородою едва вышелъ на берегъ, какъ направился во мн и произнесъ обычное арабское привтствіе, въ которомъ меня называлъ и благороднымъ пашою, и орломъ степнымъ, и львомъ пустыни, и неустрашимымъ вождемъ. Юза отвчалъ за меня, разбавляя свое привтствіе цвтистыми оборотами и хвастнею, въ которой, какъ и всегда, выставлялъ меня такъ высоко, какъ только могъ. Не понимая хорошо по-арабски, я долженъ былъ безучастно слушать все то, что изволилъ приврать Юза (а на этотъ разъ онъ навралъ цлый коробъ) и отъ нечего длать разсматривалъ лицо предводителя работорговцевъ. Это было лицо отъявленнаго негодяя и мошенника, несмотря на почтенную сдину; хищный лукавый взглядъ его такъ и бгалъ во вс стороны, орлиный крючковатый носъ поминутно касался вчно поднимающейся нижней губы; углы рта какъ-то судорожно подергивались; черты лица постоянно перемнялись; все тло было въ постоянномъ движеніи. Когда окончились предварительные переговоры, предводитель отошедъ въ своему каравану и веллъ устроивать становище. Мигомъ была натянута палатка изъ нсколькихъ кусковъ полотна, вытащены полинявшіе ковры и подушки, натащено всякой всячины, а потомъ началась выгрузка живого товару. Бдныя женщины едва поднялись съ лодокъ при помощи дюжихъ молодцовъ и, поддерживаемыя съ двухъ сторонъ, сошли тихо на берегъ и побрели въ палатку, гд тотчасъ и скрылись. Я усплъ только разсмотрть, что одна изъ нихъ была совершенно черна, одна довольно бла, а дв остальныхъ смуглаго арабскаго цвта съ большими черными глазами. Вс он были закутаны въ блыхъ чадрахъ, а на лицахъ носили еще покрывало изъ тонкаго шелка съ подвязкою на лбу, по образцу египетскихъ женщинъ. Когда невольницы были помщены, ихъ господа услись вокругъ палатки и начали готовить себ ужинъ, не обращая на насъ никакого вниманія; одинъ предводитель снова подошелъ къ намъ и, по приглашенію нашему, подслъ къ огоньку, который затеплилъ Юза, чтобы заварить чаю. Сперва онъ сидлъ молча, но, когда одинъ изъ арабовъ его принесъ наргилэ, то онъ, предложивъ его мн, началъ вести искусную рчь, которую Юза при всемъ своемъ усердіи не могъ хорошо перевести. Услыхавъ же, что мы говоримъ по-французски, предводитель тотчасъ пересталъ говорить по-арабски и обратился прямо ко мн, довольно порядочно, по крайней мр понятно, объясняясь по-французски. Разговоръ нашъ пошелъ тогда быстре и сталъ до того оживленъ, что я не замчалъ даже, что прошло слишкомъ полтора часа, какъ торговецъ гостилъ у нашего костра, попивая мой чай и покуривая наргилэ изъ своего расписного кальяна. Разговоръ, разумется, касался спеціальности моего собесдника, но онъ такъ искусно велъ его, что я не могъ вывдать ничего новаго о его ремесл, о способ добыванія и сбыт человческаго товара, но за то много наслышался разсказовъ о красот его невольницъ, которыхъ онъ достаетъ съ большимъ трудомъ, рискуя собственною жизнью, и о томъ, какъ подчасъ дорого платятъ ему за красавицъ турецкіе и египетскіе паши. Все это, разумется, велось къ тому, чтобы и съ меня заломить ужасную цну, когда я стану торговать себ одну изъ красавицъ, какъ онъ наивно предполагалъ. Когда вс его розсказни о прелестяхъ земныхъ гурій, сидящихъ въ его палатк, были недостаточны для того, чтобы подбить меня на покупку, такъ какъ я только слушалъ, не вставляя ни одного лишняго слова, кром вопросовъ, не подавая ни малйшаго желанія торговаться, то хитрый арабъ началъ бить на чувственную струну самымъ безцеремоннымъ образомъ. Онъ сталъ разсказывать такія скабрезности, сопровождая ихъ различными поясненіями при помощи тлодвиженій, что я принужденъ былъ отогнать его отъ костра; но для негордаго торговца человческимъ тломъ это ничего не значило. Какъ оказалось впослдствіи, Юза, хваставшій постоянно не въ мру, особенно когда нужно было возвеличить меня, а со мною и себя лично, столько наговорилъ о неизмримомъ богатств москова-паши, что корыстолюбивый арабъ ршился, во что бы то ни стало, всучить мн одну изъ невольницъ. Предполагая, что мое упорство зависитъ только отъ скупости, онъ сталъ продлывать возмутительныя невозможныя вещи, въ реальность которыхъ трудно даже было бы поврить, если бы мн не привелось ихъ видть собственными глазами. Первымъ дломъ, онъ началъ съ того, что заставилъ своихъ невольницъ выйти изъ палатки и пть. Бдныя женщины повиновались тирану, потому что довольно толстый курбашъ въ его рук доказывалъ, что хозяинъ ихъ не любитъ шутить. Он вышли изъ палатки, сняли свои покрывала, по приказанію, и начали пть визгливую арабскую псню, которую хозяинъ обязательно переводилъ на французскій языкъ. Содержаніе ея было до того отвратительно, что я сталъ требовать, чтобы пніе было прекращено, если хозяинъ станетъ заставлять пть своихъ невольницъ такія вещи, которыя вынуждаютъ краснть даже постороннихъ. Мое требованіе было уважено, и пошлая пародія смнилась пвучею арабскою шансонеткою, гд описывались восторги горячей любви, изсушающей сердце человка какъ палящіе лучи солнца сушатъ траву. Какъ ни старались несчастныя, но эти псни плись сквозь слезы и походили скоре на отчаянный вопль, а не псни любви. Горько и стыдно становилось за человка, который заставляетъ себ подобныхъ играть эту ужасную шутовскую роль. Бдныя рабыни наконецъ окончили и долгимъ грустнымъ, какъ бы укоризненнымъ взглядомъ поглядли на насъ; я не могъ выдержать этого ихъ взгляда и поспшилъ опустить глаза. Хозяинъ тогда спшилъ подойти ко мн и началъ расхваливать снова прелести своихъ невольницъ, которыя робко поглядывали то на меня, то на своего тирана, думая, что ршается ихъ участь; мн казалось даже, что въ ихъ взорахъ виднлась горькая просьба облегчить ихъ судьбу, насколько то возможно. Еще грустне и обидне стало у меня на душ, такъ какъ единственною возможностью облегченія несчастныхъ было внушить ихъ у тирана, на что у меня не хватило бы средствъ, если бы даже я и ршился на это. Съ болью на сердц, я на этотъ разъ отказалъ хозяину, уже начинавшему формальное предложеніе, говоря, что европейцы не покупаютъ женщинъ и что торговля людьми запрещена повсюду, какъ ему должно быть извстно. Продавецъ состроилъ отвратительную полуулыбку и язвительно замтилъ, что "европейцу не мшаетъ пріобрсти себ хорошенькую рабыню, когда представится случай".

— Посмотри, эффенди, вс он красавицы на подборъ; Юзефъ — старый торговецъ женщинами и уметъ угодить благороднымъ пашамъ.

Произнося это, онъ далъ знавъ рукою, и невольницы открыли свои лица. Я невольно взглянулъ на эти безжизненныя лица рабынь, какъ я ихъ себ представлялъ по образцамъ гаремницъ, и былъ пораженъ наоборотъ глубокимъ выраженіемъ, лежавшимъ на ихъ страдальческихъ, истомленныхъ горемъ и оскорбленіями лицахъ, Старшею изъ нихъ казалась на видъ негритянка. Обыкновенный негритянскій типъ съ извстными губами и носомъ не длалъ ее особенно красивою, но красивые глаза, продолговатое лицо и гладкіе длинные волосы, не свойственные черному племени, и нжная бархатистая черноватаго матоваго цвта кожа выкупали этотъ недостатокъ, а стройная талія и красивыя плечи придавали ей видъ хорошо сформированной женщины. Она не была настоящею негритянкою, а была скоре изъ племени ландниговъ или іолофовъ, приближающагося къ арабамъ. Дв другихъ были еще несовершеннолтнія, но довольно развитыя въ физическомъ отношеніи, арабки. Бронзоватаго цвта лица ихъ съ черными искрящимися глазами, съ миндалевиднымъ разрзомъ и длинными черными рсницами, такъ были похожи одно на другое, что об казались сестрами. Правильный арабскій типъ съ чудными глазами и тонкимъ орлинымъ носомъ, красивымъ ртомъ, маленькими ушами длали ихъ настоящими красавицами, еслибы не поражала ихъ значительная даже для арабокъ худоба и страдальческое выраженіе ихъ молодыхъ прелестныхъ лицъ. Совершенно въ иномъ вкус была четвертая рабыня, которую торговецъ величалъ "Розой Пустыни" и которая держалась какъ-то особнякомъ отъ другихъ, даже нсколько независимо отъ хозяина. Она достойна была своего названія, потому что это была дйствительно роскошная женщина. Блое, чистое съ правильными чертами лицо, не загорвшее, но съ какимъ-то матовымъ оттнкомъ, высокій лобъ, окаймленный блестящими черными волосами, огненный взглядъ, свойственный женщинамъ юга, красивыя губи и роскошныя формы — такова была Роза Пустыни, которою торговецъ видимо дорожился боле, чмъ всми остальными. Юзефъ замтилъ, что Роза Пустыни произвела на меня сильное впечатлніе, такъ какъ я долго не могъ оторвать глазъ съ ея прекраснаго, правильнаго, даже неискаженнаго душевными страданіями липа и потому поспшилъ предложить обратить на нее еще большее вниманіе.

— Эффенди, смотри на Розу Пустыни, — заговорилъ онъ съ отвратительною улыбкою, — какъ она прекрасна… Старый Юзефъ не видалъ женщины роскошне Розы Пустыни; она будетъ красотою твоего гарема, благородный паша московскій, поврь — она стоитъ золотого мста…

— Отстань отъ меня, Юзефъ, — отвчалъ я, — мы европейцы не покупаемъ женщинъ, и никогда не купимъ, не смй мн и предлагать своей Розы Пустыни; она свободна какъ и ты, откуда у тебя право продавать этихъ бдныхъ женщинъ?

— Эффенди молодъ; онъ пріхалъ изъ далекой страны московской, онъ не знаетъ правъ арабовъ моря, — возражалъ Юзефъ — он достались мн не легко; я купилъ ихъ своею кровью, и за свою кровь хочу получить золото… Свою кровь, эффенди, и свой трудъ я имю право продавать…

Отвратительно, но логично звучали слова стараго торговца и я поспшилъ отойти къ своимъ верблюдамъ, чтобы вырваться отъ навязываній Юзефа. Обернувшись, я увидлъ, что Роза Пустыни смотрла на меня своими огненными глазами. Я взялъ двухстволку Ахмеда и сталъ взбираться на скалу, чтобы уйти подальше отъ своего становища, чтобы не видть этихъ несчастныхъ невольницъ, смотрвшихъ на меня, какъ на своего покупателя и избавителя отъ позорной участи, — служить показнымъ товаромъ. Бодро я шелъ по трудной горной тропинк впередъ, думая заглушить въ своемъ сердц непріятное и щемящее чувство, но солнце уже закатывалось, позолачивая только верхушки акабинскихъ альпъ, подножіе которыхъ и море до западной окраины, гд играли еще лучи заката, были темны, и я поспшилъ воротиться. Юза долженъ былъ уже приготовить закусить.

Когда я подошелъ въ своему становищу, было уже довольно темно, невольницы были въ палатк, въ которой горлъ огонь. Мои арабы приготовлялись къ ночлегу, а арабы тоже улеглись вокругъ палатки Юзефа, который былъ въ шатр рабынь. Не усплъ я еще закусить, какъ поле палатки поднялось, и изъ нея вышелъ Юзефъ, направлявшійся во мн. Надо замтить, что въ мое отсутствіе шатеръ невольницъ былъ перенесемъ поближе въ нашему становищу, такъ что можно было даже отъ нашего востра слышать шопотъ несчастныхъ женщинъ. Юзефъ, подойдя во мн, остановился, приложилъ руку ко лбу и груди по восточному обычаю и началъ:

— Эффенди благородный, Роза Пустыни желаетъ видть тебя, она можетъ говорить съ тобою, старый Юзефъ не помшаетъ.

Я глядлъ на Юзефа, не зная, чего отъ меня хочетъ торговецъ и эта Роза Пустыни; первымъ моимъ предположеніемъ было, что они сговорились между собою для какой-нибудь низкой цли, вторымъ — пришло любопытство узнать, что можетъ быть общаго между мною и красавицею-рабынею. Я всталъ и молча пошелъ къ палатк невольницы; Юзефъ поднялъ полу и опустилъ ее за мною. Я очутился въ таинственномъ полусвт ночника, мерцавшаго какимъ-то прерывающимся блескомъ, при слабомъ освщеніи котораго я замтилъ четырехъ несчастныхъ женщинъ, полулежащихъ на подушкахъ въ дыму курящагося наргилэ; вс он были украшены золотыми вещами, а въ роскошныхъ волосахъ Розы Пустыни были вплетены толстыя нити жемчуга; надо сознаться, она была дйствительно очень хороша и этой обстановк, въ этомъ одяніи… она казалась какимъ-то неземнымъ существомъ, наядою или сиреною Краснаго моря. Невольно я остановился, пораженный такимъ чуднымъ видніемъ въ глуши Аравійской пустыни, и первыя мгновенія не понималъ, гд я и что со мною происходитъ. Мн припомнился разсказъ Ахмеда и я невольно сравнилъ лежавшую передо мною рабыню съ Жемчужной Красавицей арабскаго миа, а гнуснаго торговца — съ лихимъ мстителемъ пустыни — страшнымъ Мусой.

— Эффенди благородный, купи меня въ свой гаремъ, — вдругъ произнесла Роза Пустыни, по-французски, полувставая и протягивая впередъ свои полныя матовой близны руки съ золотыми кольцами, и на огненныхъ глазахъ ея показались слезы. Она опустилась снова на подушку и, закрывъ руками глаза, заговорила что-то на непонятномъ для меня язык.

Я стоялъ и глядлъ на плачущую женщину, все еще не давая себ полнаго отчета въ томъ, что со мною происходитъ; она представлялась мн то настоящею красавицей, о которой говорятъ арабскія сказки, то коварной сиреной, завлекающей и свои сти неопытныхъ, то глубоко несчастной, выставляемой на позоръ женщиной. Послднее взяло верхъ, и я перенесся быстро изъ міра сказочнаго въ міръ горькой дйствительности, въ страну восточнаго деспотизма, страну презрнія человка… Мн стало горько, грустно, тяжело и я поспшилъ войти въ палатки. Я понялъ, что несчастная Роза Пустыни не умла говорить по-французски, что она была научена гнуснымъ своимъ хозяиномъ произнести фразу, значенія которой не понимала, и что она была глубоко несчастна.

Юзефъ и не думалъ удерживать меня, когда я рванулъ полы шатра невольницъ и быстрыми нервными шагами пошелъ въ своему становищу. Мои люди даже привстали, когда я бросился на разостланное походное пальто съ видомъ глубокой усталости и сталъ крпко закутываться въ него… Но сонъ былъ далеко отъ меня. Видннаго было слишкомъ много для того, чтобы спокойно уснуть. Едва я прилегъ, Ахмедъ привсталъ и началъ свое бодрствованіе; онъ чередовался по два раза въ ночь съ Рашидомъ и Юзою. Что я перечувствовалъ въ эту безсонную ночь, трудно описать; ощущенія были слишкомъ разнообразны, слишкомъ сложны, чтобы поддаваться анализу.

Едва забрежжился свтъ, какъ я уже торопилъ Ахмеда и Юзу въ дорогу. Наскоро мы подкрпили свои силы и начали собираться въ путь. Юзефъ, разбуженный нашими приготовленіями, сперва не зналъ, въ чемъ дло; увидавъ же, что мы готовимся выступать, еще разъ приступилъ съ предложеніями, на этотъ разъ ясно формулированными.

— За Розу Пустыни, благородный эффенди, дай только шесть сотъ лиръ; она и будетъ твоею рабою; за дочерей пустыни я прошу всего по три сотни, а черную двушку уступлю на дв съ половиною. Не жалй золота, эффенди, только у Акаби ты можешь теперь купить хорошенькую женщину.

Я оттолкнулъ Юзефа рукою, когда онъ сталъ удерживать меня, а Юза торопилъ верблюдовъ подняться, едва я усплъ уссться. Караванъ нашъ тронулся впередъ, оставивъ за собою шатеръ съ невольницами, десятокъ арабовъ-торговцевъ и стараго Юзефа, бсновавшагося отъ невыгорвшаго дла и потерявшаго, благодаря Юз, цлый день пути изъ-за меня. Мы направились по горнымъ кручамъ, придерживаясь берега Акабинскаго залива, и скоро оставили далеко становище женопродавцевъ. Я вдохнулъ свободне бальзамическій воздухъ пустыни и моря, сожаля о встрч, которая отравила для меня слдующіе дни пути.

Весь тотъ день мы шли неутомимо по горнимъ тропамъ надъ самымъ Краснымъ моремъ; благодаря запасу свжей води, взятой изъ колодца у Пещеры Судебъ и не успвшей еще испортиться, а также близости моря, освжавшаго насъ пріятнымъ бризомъ, нашъ шестнадцатичасовой переходъ былъ довольно сносенъ, мы были бодры. Два раза въ тотъ день мы останавливались, чтобы погрузиться въ соленыя волны прибоя и посбирать рдкихъ раковинъ, которыми такъ богато Красное море. Надо было удивляться тому разнообразію и чудной красот, какую представляютъ эти истинные перлы моря; самыя причудливыя форми, самые яркіе цвта, разнообразныхъ и нжныхъ оттнковъ, съ чуднымъ блескомъ и жемчужною игрою, поражаютъ даже въ мертвомъ состояніи; той же красоты, которую представляютъ эти цвты моря въ своей родной стихіи, оживленные присутствіемъ живыхъ существъ, не суждено видть человческому глазу. Я до того увлекся сборомъ раковинъ, коралловъ разнообразныхъ цвтовъ, зоофитовъ, морскихъ звздъ, что едва могъ оторваться посл купанья отъ этого занятія, чтобы начать трястись снова на своемъ верблюд. Къ вечеру, почти къ самому закату солнца посл долгаго и утомительнаго перехода, мы, наконецъ, остановились на ночлегъ около дикаго ущелья у подножья Терабина, которое составляетъ естественный выходъ къ Красному морю изъ треугольнаго пространства Рамдейской пустыни (образуемаго Джебель-этъ-Тихо и Терабиномъ съ свера, Акабинскою цпью съ востока и съ возвышенностями Уади Цугерахъ съ юга). Черезъ это ущелье пролегаетъ и обыкновенный путь отъ Синая въ Акабы черезъ степь Рамле, тогда какъ мы шли, благодаря Ахмеду, по пути, которымъ не прошелъ ни одинъ европеецъ. Дорогу каравановъ черезъ ущелье Эль-Тапсъ {Имени ущелья Эль-Тапсъ нтъ на картахъ Робинзона и другихъ путешественниковъ.}, какъ его называлъ Ахмедъ, у самаго нашего привала обозначали высохшіе и поблвшіе на солнц остовы павшихъ верблюдовъ: это указывало, что переходъ черезъ Рамле очень тяжелъ, хотя и гораздо короче нашего окружнаго пути. Мсто, выбранное нами для ночевки, было одно изъ поразительнйшихъ по дикой и суровой красот окружающей обстановки. Со всхъ сторонъ огромныя, поднимающіяся выше 2000 фут. горы, спереди чудный Акабинскій заливъ, замыкаемый на далекомъ горизонт съ востока синющею цпью Аравійскихъ возвышенностей, а сзади, между дикими громадами, извивающееся причудливо, мрачное ущелье Эль-Тапса, загроможденное разбросанными камнями и усянное блющими остовами. Въ эту ночь мы были свидтелями прекраснаго небеснаго явленія — обильнаго паденія звздъ. Въ продолженіе боле получаса, то и дло бороздили прекрасное небо блестящіе метеоры во всхъ направленіяхъ; нкоторые изъ нихъ, исчезая въ безпредльномъ пространств, оставляли въ голубой атмосфер яркіе серебристые слды, терявшіе свою фосфоричность, казалось, только отъ немерцающаго блеска другихъ боле яркихъ метеоритовъ. Въ воздух было тихо, не чувствовалось даже берегового бриза; земля, казалось, спала, какъ спитъ пустыня всегда; одно небо въ ту ночь жило своею особенною таинственною жизнью; блестящіе метеоры, какъ облачные духи, то вдругъ появлялись изъ голубого пространства своими серебристыми тлами, то вдругъ пропадали безслдно, какъ бы утопая въ безпредльности. Было что-то потрясающее душу въ этой игр метеоритовъ; но временамъ изумленному уму казалось, что присутствуешь гд-то вн земной сферы, откуда можно было наблюдать систему вселенной, какъ предъ ослпленными очами проносятся, по предвчно начертаннымъ орбитамъ, цлые міры, едва доступные созерцанію человческому. Къ полночи прекратилось волшебное видніе; посл полночи уснули мы, какъ убитые, въ дикомъ ущельи Эль-Тапса рядомъ съ остовами верблюдовъ и людей, заснувшихъ вчнымъ сномъ въ мертвой пустын.