Чтение онлайн

Не раздумывая, за ним сорвался следом Дмитрий Иванович. Сориентировался на местности и Игорь. В несколько профессиональных прыжков он догнал Ивана и, крепко ухватив — не вырвешься, сколько ни трепыхайся, ждал, пока к ним не подбежал Мирошниченко.

— Домой, — коротко выдохнул он и охраннику, и сыну. Кивнул в сторону Татьяны, замершей в стороне. — Госпожу Зорину тоже забираем.

Одновременно доставал из кармана мобильный, набирал помощника — на сегодня отменить все. Заболел, умер, телепортировался в другую галактику.

— Это не обязательно, — прошелестела Татьяна Витальевна, когда Мирошниченко завершил разговор. — Побудешь с ним, я поеду к Поле… мне надо… и ей объяснить.

— Не говорите ей ничего! — страшным голосом закричал Мирош, срывая связки. — Не говорите, слышите! Не вздумайте ей сказать! Не гово-рите! Н-не…

И на последнем всхлипе, прямо в руках охранника согнулся пополам — его стало рвать на тротуарную плитку — муть затопила все вокруг, он не справился с ней. От нее сводило желудок, болело тело, ломило конечности, накатывала слабость, равной которой он никогда не испытывал. Эта муть будет преследовать его годами. Она за несколько секунд въелась в него так, что и не выведешь. Как не выведешь из души слова: «Я скучаю. Я знаю. Я тоже».

Когда смолкнет все на земле, море еще будет говорить. Если не станет и моря — то это уже конец. Не дай бог его увидеть. Заглядывать туда — страшно.

Потому он слушал, сквозь ресницы глядя перед собой. Шепот, шорох, шелест. Дыхание.

Сидел на песке, чувствуя спиной сырые шероховатые доски перевернутой лодки. На коленях — тяжесть Полиной головы. Ее влажные волосы рассыпались по его коже, холодя ее на палящем солнце. Купальник лимонного цвета с крошечными завязками. Искры на воде до слепоты.

— Сгоришь, — услышал он себя.

— Тогда сброшу старую шкуру, — рассмеялась она в ответ.

Заглушила смехом море, прогнала золотистые искры. Исполосовала этот мир горем и болью. Впрочем, он врал себе. Это он. Все только он. Он однажды заставит это море молчать.

Мирош трепыхнулся и протяжно выдохнул. Что-то навязчивое зудело и не давало уйти в небытие.

В комнате с занавешенными окнами он лежал один. Даже с покойником сидеть положено, а он один. Как будто покойникам бывает нужна компания. Однако состояние желудка доказывало, что он жив. Тяжесть к кровати придавливала. Тяжесть всего его существа.

Полумрак не развеивался. И он же, этот полумрак, будто бы был живой. В нем бесконечно что-то двигалось, менялось, расплывалось яркими пятнами перед глазами. А потом сводило все на блеклую муть, которой были полны даже его легкие, как если бы он сам наглотался того, что исторгает тело.

О, его собственное тело… грязный, смердящий мешок костей и сосудов…

Мирош застонал и откинул голову на подушку. Снова закрыл глаза. И почувствовал, как спазмом сводит горло. Влага ему не приснилась. Влага по лицу — слезы?

Его ладонь рванулась к щекам, к глазам. Но от одного этого движения горло снова свело. Лающий звук, вырвавшийся из него, — напоминал крик о помощи, а был всего лишь звуком отчаяния. Если его запомнить, возможно, однажды получится повторить.

Он не сразу узнал помещение, в котором пришел в себя. Здесь Иван бывал так редко, что и запоминать не стоило. Квартира отца, комната отца, кровать отца.

Все чужое.

И если бы у него было хоть немного больше сил, он разнес бы это место в щепки. Свою боль мать заглушила ненавистью. Что если это единственный способ выжить? Но сил не было. Ни на щепки, ни на ненависть.

В голову приходили обрывочные картинки. Салон отцовского любимого майбаха — и он на заднем сидении между ним и Игорем. Помнил руки свои на коленях, и когда к ним пытался прикоснуться папа, Ваня только орал: «Не трогай!»

Врач в этой самой спальне. Тонкая игла, проникающая под кожу. Какое-то неразборчивое бормотание, или это он уже не разбирал: «Хорошо… пройдет… успокоительное действует… хорошо…»

Новые и новые спазмы. Чернота с отблесками моря, слепящими глаза.

«Ты знаешь, а я все-таки выучилась, — услышал он — все тот же навязчивый зуд, не дающий ему провалиться, — в 2001-м поступила в наш экономический на дневное. И переростком с бывшими школьниками оттарабанила пять лет. Экономика и организация туризма, черт знает где от того, о чем мечтала».

«Пригодилось?»

«И да, и нет. Всему училась сама, как понадобилось. Знаешь… когда несколько деревянных лачуг превращаются в коттеджи… С нуля… хотя откуда тебе…»

«Ну почему же? Или забыла, с чего я начинал?»

«Помню, Дима… Все помню. Но у меня была только тетка, ребенок на руках и то, чему ты меня научил. Нет, не думай, пожалуйста, что я в чем-то тебя виню. Уже давно переросла необходимость обвинять. Мы оба с тобой… каждый по-своему хороши».

«Расскажи, пожалуйста, про Полину», — раздалось после долгой тишины.

Иван закрыл лицо руками. Руки пылали. Лицо тоже. Задышал — часто-часто.

Расскажи про Полину. Что тебе рассказать про Полину?

Про ее профиль в ночном провале окна, за которым летают белые мухи? Про яркий берет на светлой макушке? Про то, как звучит ее голос, когда она просыпается? Про то, что она взяла с него слово бросить баловаться наркотой, а не то ничего у них не будет? Про нее — увлеченную или уставшую? Про то, что у нее по всему телу — восемь родинок? Про то, как мерзнет в ветреную погоду, спасаясь имбирным чаем? Или про Аристарха, который ей не дает жить?

Так про что тебе рассказать? Кто знает больше, чем он?

«Она немножко младше твоего Вани. И такая же бойкая, но с ней все равно легко. Она как-то токсикозом не мучила, родилась за пару часов, спать давала. Училась неплохо, улыбчивая, очень меня любит… Ей пять было, когда она явилась ко мне и говорит: «Мамочка, я хочу играть на пианине, купи мне пианину». И как ей не купишь? Серьезная такая. Её тётка моя баловала страшно, а я все боролась за дисциплину, прижимала и прижимала, пока не дошло, что уже пережимаю. Я ее каждую неделю возила в музыкалку в Белгород. Начинали с двух раз в неделю, а потом понеслось. В старших классах сама на электричке каталась. Я думала, надоест — не надоело. На школу не то чтобы задвинула, но жила музыкой… и живет. У нее характер… упрямая. Еще хуже тебя. Цель вижу — препятствий не замечаю. В прошлом году я всерьез переживала, чтобы не выскочила замуж от великого ума. За большой мешок денег, покруче тебя в свое время. Я же видела по ней, а она уперлась: люблю Стаса, люблю Стаса. А у самой взгляд как у котенка. Отговорите меня, кто-нибудь. Иван вот отговорил, — всхлип, такой горький, что у самого снова взялось все спазмом. Но он продолжал смотреть в потолок, раскинув руки, и слушал. — Если интересно… найди запись с Z-fest’а на Ютубе. Она там на клавишных у твоего сына… это тогда они… Господи, Дим… а если… если она забеременела бы? А?»

«Черт… — снова тишина и беспомощность, заполнившая пространство. — Что делать-то будем?»

«Я не знаю… У меня, кроме нее, никого нет, я умру, если с ней что-то… Мне даже в самом страшном сне такое не могло присниться, что они встретятся!»

«А они встретились… Это хуже любого кошмара…»

Это лучше всего, что с ним было в его чертовой жизни! Только они не знают этого! Они ничего про них не знают!

Иван перекатился набок и заставил себя приподняться. В голове шумело, как после похмелья. И так же глупо колотилось сердце. Не веря, жестоко и наивно не веря.