Чтение онлайн

– Разве лошадь главное? Научатся люди. Создадим специальные подразделения для краткосрочной подготовки.

– Ты же сам говоришь, Клим Ефремович, что армия у нас непростая. Конная армия, и люди нужны, которые к седлу, к шашке привержены, - скрытно торжествовал Буденный.

Однако и Ворошилов за словом в карман не лез:

– Это все во-вторых, Семен Михайлович. И седло и шашка. А первое и главное - армия наша из трудового народа, рабочая и крестьянская у нас армия, и сражается она за общие интересы всех трудящихся, городских и сельских пролетариев. Ты как большевик, как член партии эго учитываешь?

– Чего тут не учитывать, на том стоим.

– Тогда прикинь: бойцы у нас почти все крестьяне. Иногородние да казаки. За землю они сражаются, за свою волю. А за фабрики, за заводы, за интересы рабочего класса? Могут и не пойти?

– Такого не случалось. Куда прикажу...

– А может случиться?

– Ты не в это вникай, Клим Ефремович, ты оцепи, как они воюют!

– Превосходно, Семен Михайлович, тут спора нет. Только и среди белых казаков много отличных вояк. Но ведь они враги? А у нас в эскадронах и малосознательные есть, и анархисты.

– В семье не без урода.

– И я о том же... Этих бы уродов выявить, кого можно - направить на путь истинный... Разве хуже будет для всей армии, если примем к себе сознательных рабочих? Тем более что шахтеры и металлисты - самый передовой, самый организованный отряд рабочего класса.

– Знаю шахтеров, народ упорный. Однако каждый человек, Клим Ефремович, при своем деле хорош, зачем нам их переламывать, от земли отрывать, на коня подсаживать? Отяжелят они конницу вровень с пехотой. А для чего? Или настоящие кавалеристы перевелись? Да за Ростовом отбоя не будет...

– Значит, и там упраформу нашему дело найдется.

– Шибко торопишься, - Семен Михайлович старался скрыть свое недовольство.
– Еще не обсудили, не обмозговали, а ты, Клим Ефремович, вроде бы о решенном...

– Раз так, отложим разговор!
– Ворошилов тоже раздражен был упрямством командарма. Однако сдержался. Сказал после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, даже доброжелательно: - Насколько помню, у нас еще дела есть?

– Выступить нужно перед пленными, - поторопился снять напряжение Щаденко.
– Солдаты, которые добровольно сдались, ждут в казарме. Хотят самого Абыденного видеть - это они так Семена Михайловича называют. Верно ли, мол, что он из крестьян? И еще на рудник сегодня. Обязательно.

– Вместе поедем?
– спросил Ворошилов.

– Конечно, вместе, - поторопился с ответом Семен Михайлович, словно извиняясь за свою недавнюю резкость.
– Велю седлать.

К этому времени Климент Ефремович обзавелся ужо постоянным конем. Трех сменил - не пришлись по душе. А когда привели ему широкогрудого темно-гнедого крепыша с белыми пролысинами на лбу и меж ноздрей, понял: как раз то, что нужно. Да и кличка оказалась вполне подходящая - Маузер.

И вот теперь ехал бок о бок с Семеном Михайловичем, обгоняя обозников, подремывавших в санях. По привычке напевал себе под нос. Совсем вроде бы тихо, но Буденный услышал, поинтересовался:

– Этот самый... «Интер-национал»?
– с трудом произнес он непривычное слово.

– Очень мне по душе эта песня, - ответил Ворошилов.
– А вообще-то я ведь с малолетства пение люблю. В настоящий бы театр попасть, хорошие голоса послушать.

– У нас в станице какой дишкант был, аж до слез пробирал, - крутнул головой Семен Михайлович.
– А этот «Интернационал»-то, говорят, не наш, французы его сочинили?

– Бойцы Парижской коммуны.

– Гляди как бывает. Вроде совсем чужие люди на чужом языке слова сложили, а они теперь нам в самую пору. Владеть землей имеем право, но паразиты - никогда! Вроде у меня у самого эти слова вырвались.

– У крестьян, у рабочих всех стран интересы общие.

– Оно так, Клим Ефремович. А недавно собрались у меня брательники Леня и Емельян, еще земляки и родственники, которые Дениса знали, четвертого нашего брата. Помянули его добрыми словами. В бою с беляками голову он положил. Ну, посидели в меру, погостевались. Потом Емельян и говорит: «Давайте, братья, заведем песню, которая про нас. Торжественная песня, даже на поминках вполне позволительная».
– «Какая это про нас?» - спрашиваю. «А кто был ничем - тот станет всем! Мы вот с Леонидом из ничего вроде бы в офицерья вышли, эскадронами командуем, а ты в таких чинах, что снизу ажник глядеть жутковато, шапка сваливается...» Ну, я сперва возразил, гордость меня заела. Как это, мол, из ничего? Из пустого места, что ли? Семья у нас крестьянская, строгая, справная, сам я унтер-офицер, всеми регалиями отмеченный... Высказался так, жар выпустил и соображаю: а ведь прав брательник-то. Ну, жили с грехом пополам, перебивались из куля в рогожу; ну, дали мне лычки за безупречную службу, за пролитую кровь. В какую цену мне эти лычки-то обошлись? А какой-нибудь дворянский сынок сопливый рука об руку не ударил, однако почета и богатств имел в тысячу раз больше, еще мною же и помыкал. Разве справедливо?.. А теперь я сам не просто генерал, ежели старой меркой мерить, а полный генерал, опять же если по-прежнему. Ни один казак до такой высоты не подымался, даже атаман Платов, а про иногородних и вспоминать нечего.

– Все правильно, - улыбнулся Ворошилов.
– «Ин-тернационал»-то спели?

– Не очень чтобы в лад, но все же сыграли. Слова редко кто знает. Но я по другой причине к тебе приступаю. Кто был ничем, тот станет всем, верно? А кто был всем, тот, значит, вались под колеса? Местами вроде бы поменяемся?

– Упрощаешь, Семен Михайлович.

– Это я, чтобы понятней было. Ведь начальственных должностей не шибко много, если по всему народу раскинуть. Хоть на военной службе, хоть в селе, хоть в городе - один начальник на тысячу или даже на десять тысяч. Мы, значит, этих начальников повытряхивали из кресел, сами на те места сядем, а весь остальной народ как же? Был ничем, так ничем и останется? Будет, как прежде, землю пахать, скот пасти, уголек рубить?

– Для кого уголь-то добывать, для кого землю обрабатывать, Семен Михайлович? Не на помещика, не на буржуя, а на себя, на свой народ трудиться будем без всякой эксплуатации. И кресла эти начальственные не по наследству передаваться станут, а самые достойные, самые надежные рабочие и крестьяне в них сядут.

– Эту разницу я очень даже хорошо понимаю, когда про всех сразу разговор идет. А вот если про каждого человека, тогда что получится? Я, к примеру, при Советской власти начальником состою, а мой сосед-односум, такой же крестьянин, такой же унтер и такой же вояка, дальше взводного не поднялся, а дома, как и раньше, будет за плугом ходить. Ему-то как?

– Значит, он меньше твоего для нашей республики сделал.

– Полностью старался. Два раза из него беляки кровь пускали.

– Способности не те.

– Обыкновенные способности. С бригадой-то управился бы.

– Не всем же большие посты занимать. Революции в любом звании служить можно. А выделяются самые одаренные.

– Может, и так, - не без самодовольства согласился Семен Михайлович.
– Значит, и новая власть всем одинаковый кусок дать не может. Одному - побольше, другому - поменьше, а третьему - в зад коленом.

– Ну, коленом это тех, кто с нами не согласен, кто против нас.

– Которые были всем, а ничем становиться не желают?

– Которые не хотят со своей безмятежной паразитической жизнью расстаться, - поправил Ворошилов.
– От кулаков до капиталистов и иже с ними. Давно известно, Семен Михайлович: друг хорош, когда живой, а враг - мертвый. В нашей борьбе середины нет, перемирия быть не может. Или они нас, или мы их - без всякой пощады.

– А чего?!
– холодной синевой блеснули глаза Буденного. Тронул рукой эфес шашки.
– Силенки хватит!