Чтение онлайн

Узнав, что она энергетик, электрик, он спросил, куда она направится с аэродрома.

Девушка досадливо свела брови, как-то насторожилась вся и ответила сухо, после некоторого колебания:

— Я лечу на Гидрострой... На работу... — И смолкла, как бы давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.

Это было время, когда все избегали, еще больше из привычки, называть то место, где велось строительство Волжской ГЭС, хотя чуть ли уже не каждый об этом знал.

И для комсомолки Нины Тайминской — так звали девушку — была неприятна поэтому та настойчивость, с которой ее собеседник пытался узнать от нее, где же, собственно, расположен Гидрострой.

А он по-прежнему добродушно, как бы не замечая, что она замкнулась, продолжал расспрашивать ее.

— Гидрострой... — повторил он в раздумье. — Это возле какого же населенного пункта?..

— Еще не знаю, — ответила Нина, уже соображая, как бы поудобнее распрощаться с ним и уйти.

Он удивился ее ответу.

— Вот те на! — проворчал он. — Как же это вы — летите, а куда, не знаете?

Краснея оттого, что приходилось говорить неправду, Нина скороговоркой, только бы поскорее отделаться, отвечала:

— Зайду в обком комсомола. Оттуда направят.

— Так, так... — проговорил, прищуро всматриваясь в нее, человек в белом кителе и слегка постучал дробно о стол пальцами своей широкой крепкой руки.

И не знала Нина Тайминская, что чрезвычайно остался доволен сдержанностью ее ответов собеседник ее, начальник политотдела Гидростроя Артемий Федорович Журков.

Над полями, над лесами летит самолет. Он забирает все выше и выше. И вот уже в ушах началось это тугое, чуточку неприятное похрустывание и распирание. Журков по себе знает, что так у всех, и ему жаль становится, что не успел, забыл научить девушку приему «мнимого глотания», которым он уже с давних пор привык избавляться от этого неприятного ощущения, вызываемого высотою. Он оглянулся на свою спутницу-незнакомку: она раздвинула оконные занавесочки и, не отрываясь, глядит в окно. «А девочка бодро держится для первого полета! Молодец!»

Под крылом самолета идут и идут поля и леса, деревни и села. Вокруг сверкающий воздух. Должно быть, жарынь нестерпимая там, внизу!..

Реки и речушки отсюда, с этакой выси, кажутся не толще, чем бич пастуха, длинный-длинный и весь испетлявшийся зигзагами по зеленому полю.

Купы деревьев — словно кочки зеленого мха. Боры — словно заросли хвоща. Вот белая, как бы туго натянутая бечевка шоссе. Все внизу в неизъяснимо торжественном и необозримом развороте.

Вдруг Артемий Федорович почти страдальчески сморщился: внизу уже открывается пустынная, безлесная степь, и только необычайные тени — не от предметов, а от редких плотных облаков, резко очерченные, с лопастными краями — разбросаны там и сям по этой унылой степи.

И ни деревца.

И, словно на рельефной карте, явственно, четко виднеются рогастые овраги. Недобрый же у них вид! «Вот она, злая эрозия, рваные раны, губительный рак степей!»

Как на заклятого врага, привык смотреть этот старый политработник еще перекопских времен не только на овраги, разъедающие из века в век тучный чернозем России, но и на черные бури Поволжья, сдирающие в засуху этот черноземный пласт так, что помрачается солнце.

Старый трибун-массовик и опытный лектор, Артемий Федорович Журков привык говорить и мыслить о великих народных стройках, о Волге, переводя тонны и метры, миллионы и миллиарды в зримое, в такое, что само ломилось бы в сознание.

Скоро блистающий под солнцем глыбастый сплошняк белых, как сугроб, облаков под самолетом стал вовсе сплошным, без единого оконца.

И трудно было избавиться от иллюзии, что самолет летит над снежной бесконечной равниной, где-нибудь над арктическими снегами, один-одинешенек, и никого вокруг на тысячи верст...

Наконец Нине надоело смотреть на это нескончаемое шествие облаков. К счастью, все чаще и чаще стали встречаться «окна». И как раз в это время голос Журкова произнес над ее ухом слово «Волга!». Он перешел на другую сторону самолета — отсюда было виднее — и стоял, пригнувшись, придерживаясь за спинку ее кресла.

Нина глянула вниз: и в самом деле, сквозь проредевшие облака виднелась Волга. Даже дух захватило: настолько неожиданным был сверху, с воздуха, вид великой реки. «Неужели Волга?! Да ведь ее перепрыгнуть можно. Не шире Сетуни под Москвой — чистенький, прибранный ручеек с отвесно срезанными, низенькими берегами. Река-макет!..»

Пароходы тоже игрушечные и почти совсем лишенные высоты, плоские, как бывают детские самодельные кораблики, вырезанные перочинным ножичком из сосновой коры.

И как спички, высыпанные во множестве в миску с водой и подплывшие к одному ее краю, показались отсюда, из этой выси, огромные скопления сплавляемого леса в затонах.

Нина Тайминская обратила внимание, что с обоих берегов Волги огромные белые языки песков, прорвавшись еще далеко от нее сквозь зеленый покров почвы, подступают к самой реке и словно берут ее за горло.

И почти это же самое произносит над нею хрипловато-угрюмый голос Журкова:

— Видите, видите, как пески душат Волгу!

Артемий Федорович сердито повел своими седыми раздвоенными бровями.

Аэродром. Посадка. Снизу подступающий к сердцу холодок планирующего спуска. В сверкающем и прозрачном круге пропеллера стали различимы отдельные махи лопастей. Стоп!..

На большом летном поле аэродрома пассажиров ожидал автобус. Он-то и должен был доставить их в город.

Однако, оторопев, Нина вдруг увидела, что веселый спутник ее с помощью носильщика укладывает в «Победу», присланную за ним, не только свои, но и ее чемоданы.

Она только намеревалась запротестовать, как странный спутник ее рывком отпахнул дверцу своей машины и нарочно, с некоторой старомодностью слов и жестов, слегка склонившись, пригласил ее занять место.

— Прошу! — сказал он, ожидая. — Что? После, после объяснимся, на месте! — благодушно, однако голосом, не признающим противоречий, пресек он ее попытку возражать.

Нина села в машину. Звонко щелкнула дверца. «Победа» тронулась.

Через полчаса быстрой езды они вновь оказались на каком-то летном поле, очень маленьком.

— Наш, так сказать, домашний аэродром, — пояснил, подмигнув, Журков. — Отсюда полетим на обыкновенной «уточке». Но здесь ведь по прямой пустяки: километров пятьдесят.

— Так ведь мне же на пароходе! — воскликнула Нина.

Журков прищурился.

— Ах, вот как! — сказал он шутливо-язвительным, тонким голосом. — Стало быть, знаете, куда плыть?

Тайминская смутилась.

Но он тотчас же успокоил ее и похвалил:

— Я шучу, конечно. Молодец! Так всегда и поступайте. Мало ли кто пожелает узнать, где то у вас, где это!

Тут он душевно-отеческим голосом попросил у нее извинения и объяснил ей, что он, Артемий Федорович Журков, начальник политотдела Гидростроя.

Она сказала ему свое имя и кем она едет на Гидрострой.

— Прекрасно! Энергетики, электрики нам до зарезу нужны... Да. А теперь, — промолвил он, — садимся в нашу гэсовскую «уточку». Пролетим над нашими Гималаями — и через полчасика мы в Староскольске!..