Чтение онлайн

Когда Кущенко вышел на дощатый станционный перрон, на путях огромной зеленой гусеницей растянулся только что прибывший состав. От его хвоста, подпрыгивая на костылях, ковыляли калеки — солдаты в прожженных солнцем и порохом шинелях.

— Удружи, браток, на закрутку, — услышал Иван Васильевич. Возле него остановился высокий, худой, заросший щетиной солдат. Кущенко поспешно протянул кисет. Но солдат не мог скрутить цигарку. Левой рукой он опирался на костыль, а вместо правой болтался пустой рукав.

— Сейчас, дорогой, сейчас, — Иван Васильевич принялся шарить по карманам в поисках клочка бумаги. Но так и не нашел.

— На-ка, служивый, посмоли из моей трубки, — предложил он.

— Какой уж я теперь служивый, — горько усмехнулся солдат. — Обломок от меня остался. Стало быть, царю-батюшке больше не нужен. Не поверишь, одна нога и та домой не идет. Не я один такой-то, гляди, сколько нас. А ведь все людьми были в полном аккурате в четырнадцатом году, как нас на войну гнали. Спасителями называли, героями, братцами навеличивали. Вот они, «спасители»: не работники и не воины, — он кивком головы указал на калек, которых с плачем уводили с перрона матери и жены.

— Никак жалеешь, что не пришлось больше служить царю-батюшке?..

Испытующе посмотрел солдат на собеседника, словно хотел узнать, с кем имеет дело, и тихо, но зло выдохнул вместе с табачным дымом:

— Жалею, что не захлебнулся он людской кровью, окаянный. Там ведь ее реки пролиты за два года, на позициях-то. Даже у солдат терпенье лопнуло, огрызаться стали.

— Огрызаться, говоришь? — с живостью переспросил Кущенко.

— Еще ка-ак! Первое время перед каждым благородием тряслись. Теперь не то-о! Надоела война людям. Спасибо, дорогой, за трубочку.

Солдат вдруг засуетился и быстро заковылял навстречу женщине с двумя ребятами. Одного она несла на руках, другой держался за юбку.

— Сеня-а… горький ты на-аш, — запричитала женщина, бросаясь к солдату. Иван Васильевич смотрел им вслед, нахмурив брови.

Своего двоюродного брата Кущенко увидел издали возле почтового вагона. Афоня был выше других грузчиков. Только лицо еще совсем ребячье, безусое. Он стоял в дверях вагона и быстро перекладывал мешки с письмами, пакеты и ящики с посылками, поторапливая остальных:

— Шевелись, ребята! Через пять минут отправление. Давай-давай!

Иван Васильевич встал в сторонке в ожидании конца погрузки.

— Здравствуй, братко, — заговорил Афоня, подходя к старшему Кущенко, когда после третьего удара в медный колокол поезд медленно пополз по рельсам, набирая скорость. — Сегодня сам пришел? Фу-у, упарился я.

— Что-то покрикиваешь ты на хлопцев. В начальство, что ли, вышел? — с усмешкой спросил Иван Васильевич.

— Угадал, братко. Старший почтовый грузчик я теперь. Назначили. Ты, говорят, парень старательный, не хуже любого чиновника можешь принять и отправить почту. Два рубля жалованья добавили. Начальство мне доверяет.

Иван Васильевич посмотрел на собеседника немного сверху: он был на полголовы выше великорослого Афони.

— Это хорошо, когда доверяют. Но держи ухо востро, не попадись, — Иван Васильевич кивнул головой вслед проходившему мимо линейному жандарму. — Не то сам в Сибирь угодишь и других подведешь.

— Что ты, братко, я ведь не дите. Понимаю, что к чему. Сегодня стал почту разбирать, гляжу, — опять господину Семенову ценная бандероль и спрятал тихонько.

— Где она?

— У меня под рубахой.

— А как после не досчитаются? — старший Кущенко испытующе посмотрел на брата, прищурив глаза.

— Кто их считать-то будет? Говорю, я тут за старшего.

— А ты не кипятись. Но коль спросят, надо знать, что сказать. Эти каждый день тут бывают? — указал Иван Васильевич на группу казаков возле расседланных коней.

— Казаки-то? А как же. Изо всех станиц по одному, а то и по два за почтой приезжают. Все поезда пережидают, а к вечеру по домам. На другой день опять едут.

— Как вы с ними? Ладите?

— Чего нам делить? Такая же голь перекатная, как и мы. Я уж с ними толковал. Жалуются на жизнь. Ребята славные, ничего.

— Славные… до поры до времени. — Иван Васильевич оглянулся и заговорил шепотом: — На днях к тебе человек подойдет. Чернявый такой, Степаном назовется. Ты его примешь за нового грузчика. Понял, что к чему?

— Соображаю…

— Вот и добре. А почту для нас будешь передавать заводскому рассылке.

— Николке?! — удивился Афанасий.

— А что? Хлопец он толковый.

— Мал еще…

— Ему новую жизнь строить, так пусть знает, как за нее боролись.

Через несколько минут Афанасий ушел в почтовое отделение. Пакета у него под рубахой уже не было. А в низеньком домике на Жандармской улице долго в ту ночь светилось оконце. Иван Васильевич читал тоненькую книжечку из секретного пакета, отпечатанную на папиросной бумаге.

Сон у Николки крепкий. На какой бок с вечера уляжется на деревянный голбец возле печки, на том боку его и утро захватывает. Люди про какие-то сны рассказывают. А он и снов не видит, даже обидно.

Когда загудел заводской гудок, бабка принялась тормошить внука. Сперва уговаривала тихонько, ласково:

— Николушка, вставай, на работу пора. Ишь, убегался.

Бабка потрясла его за вихрастую голову. Но Николка не просыпался.

— Вставай, дитенок, люди на завод идут…

В соседних дворах заскрипели калитки, зазвякали железные щеколды. Гудок набрал полную силу, с баса перешел на требовательный тенор. А Николка так и не шелохнулся.

Бабушка собрала на стол и уже сердито закричала в самое ухо:

— Вставай, говорят! Завтрак на столе. Каждое утро хоть из пушки пали, не добудишься. Наказание божеское, да и только. Знали бы отец с матерью, как я с тобой маюсь. — Она в сердцах сорвала с Николки одеяло из разноцветных лоскутиков.

Гудок все надрывался. Наконец, бабка схватила внука за плечи и стащила с низенького голбца на пол.

— А? Чего?.. — невнятно бормотнул Николка.

— Гудок, говорю, орет! Люди на завод идут! Конторщик ругаться будет, не дай бог, с работы выгонит. С голоду ить пропадем тогда. Вставай, соколик, сиротка моя, — запричитала бабушка над внуком жалобным голосом.