Чтение онлайн

Стало обидно за столь досадную оплошность.

Гришин же, ничего не понимая, яростно бранился:

— 777, куда вас черт несет?! Поворачивайте назад! Ваш курс…

Если бы тотчас после атаки Телюков настроился на приводную радиостанцию аэродрома, то горючего хватило бы для возвращения домой. К сожалению, он погнался за спутником, включив форсаж, и теперь сознавал, что до своего аэродрома не дотянет. А тут еще в кабине зажглась вдруг лампочка сигнализации. Горючего оставалось лишь для немедленной посадки, а до аэродрома было добрых сто километров, если не больше.

— «Робинзон», я — 777, нет горючего, горит лампочка сигнализации. Давайте самый краткий путь к материку. Прием.

За полетом перехватчика все время следил КП дивизии, в данном случае полковник Шумилов. Не зная об аварии с подвесными баками, комдив решил: перехватчик подбит в бою, горючее вытекло. Придя к такому выводу, комдив сам начал командовать летчиком, повел его в направлении зоны вынужденного катапультирования.

В таких случаях важно не только дать летчику ценный совет, но и поддержать его морально.

— Не волнуйтесь, 777, — передавал в эфир полковник. — У вас есть запас высоты и скорости. Не теряйте их. Когда остановится двигатель, идите со снижением. Главное — следите за скоростью. Я сообщу, когда настанет момент катапультироваться.

Телюков невольно усмехнулся, когда услышал в наушниках приказ полковника сбросить пустые подвесные баки, чтобы уменьшить лобовое сопротивление самолета. А вообще ему было не до шуток. Жизнь, можно сказать, висела на волоске. Более всего Телюков боялся оказаться в море: очень было бы неприятно, с досадой думал он, если бы крабы или какие-нибудь морские гады ощупывали его тело своими страшными клешнями…

Высосав последнюю каплю горючего, двигатель остановился. Сразу поползла назад стрелка тахометра. Вскоре заметно начал сдавать и указатель скорости. Телюков перевел самолет в режим снижения.

— 777, вы прошли над «Робинзоном», — сообщил Гришин.

— Вас понял, двигатель остановился.

Несколько минут спустя послышался голос полковника Шумилова:

— 777, вы над материком. Приготовиться к катапультированию.

Высота быстро падала. Самолет врезался в гущу облаков.

Телюков перевел самолет в горизонтальный полет, подождал немного, пока уменьшится скорость, затем сбросил фонарь и плотно прижался к стенке сиденья, застопорил привязные ремни.

— «Валун», я — 777, катапультируюсь. Засекайте место. Жду. До встречи.

— До встречи, — донеслось с земли.

Летчик бросил последний взгляд на доску приборов, как бы прощаясь с самолетом. Снял ноги с педалей. И поставил их на подножки сиденья.

— Пошел, Филипп Кондратьевич! — сказал он, и катапульта выбросила его в зияющую пустоту ночного неба.

Ни жив ни мертв подымался техник-лейтенант Гречка по ступенькам СКП. Сейчас командир полка и инженер спросят, куда девалось горючее. А разве он знает? Все баки были наполнены.

Но о горючем не спросил ни командир, ни инженер. Они, также как командир дивизии, пришли к выводу, что Телюкова обстреляли, горючее вытекло. Иной причины быть не могло. Ведь если бы подвесные баки сорвало, то метку от них легко мог бы засечь на экране локатора оператор, и во всяком случае сам летчик сообщил бы об отрыве баков.

— Вот что, товарищ Гречка, — Поддубный подвел его к карте. — Телюков выбросился где-то в этом районе. Берите с собой радиста, десять автоматчиков и отправляйтесь на розыски.

— Есть, отправиться на розыски.

— Погодите. Возьмите спальные мешки, лыжи и продукты на десять дней. Подробный инструктаж получите у Рожнова. Помните: мы возлагаем на вас все надежды. Розыски с воздуха сможем начать не раньше чем через двое-трое суток, когда утихнет пурга. Действуйте.

— Есть, действовать!

Едва лишь забрезжил рассвет, как экспедиция, возглавляемая Гречкой, тронулась в путь.

Участники экспедиции взяли с собой Рыцаря.

Оторвавшись от сиденья, Телюков перевернулся через спину и пошел головой вниз. Парашют раскрылся автоматически.

Подхваченный ветром, он потянул летчика вверх, раскачал и понес над невидимой землей.

По старой привычке, а больше для того, чтобы развеять «всякие глупые мысли», как называл он мрачные предчувствия, Телюков запел свою любимую песню:

Он храбрился. Но есть предел человеческой храбрости. Ему казалось, что он попал самому черту в зубы. Парашют то тянуло вверх, то швыряло вниз и в стороны с неимоверной силой. Стропы то натягивались, то ослабевали, как будто их кто-то перерезал. Вот-вот, казалось, ветер свернет купол, погасит его, и тогда он, Телюков, ударившись о мерзлую землю, превратится в мешок мяса и костей.

Тщетно пытался летчик хоть что-нибудь разглядеть в ночной мути, заметить хоть подобие огонька. Проваливаясь в бездну, он летел, охваченный тревогой. Ему стало вдруг жарко, и он готов был сорвать с себя одежду.

Неожиданно по ногам хлестнули ветки — летчик почувствовал это отчетливо. «Тайга», — мелькнула радостная догадка; он все еще боялся упасть в море. Деревья вдруг будто провалились куда-то, летчика закрутило, завертело с бешеной силой. Он заболтал ногами, нащупывая кроны деревьев, и вдруг уже не на ногах, а на спине и на руках ощутил колючие ветки. Они хлестали его. Вокруг все трещало, ломалось, гнулось. Что-то острое, вероятно сук, больно ударило в спину, и тут Телюков почувствовал, что висит на стропах.

Отдышавшись чуточку, попытался подтянуться на стропах и сполз вниз.

Земля.

Да, это была земля!

Легко и радостно стало на душе. Будто вновь на свет народился. И уже в который раз за свою нелегкую службу в авиации он с чувством глубокой благодарности вспомнил об изобретателе катапульты. Какой это был, должно быть, умный, талантливый и благородный человек!

Над головой шумели хвойные деревья — то тяжело и сочно, то сухо и звонко, даже нежно, будто откуда-то издалека долетали звуки флейты и арфы. Как сквозь сито, просеивался снег, шарудела мерзлая листва.

Лежа на животе меж кустов, летчик прислушивался к ночной симфонии тайги, и все то, что произошло сейчас с ним, казалось ему страшным сном. Он пошарил рукой по груди, где должен был висеть фонарик, — его не оказалось, очевидно, ветками сорвало. Отвернув рукав, посмотрел на место, где должны находиться часы, — есть! Циферблат привычно светился. Прищурил один глаз — видит. Прищурил другой — тоже видит. Поднялся — ноги целы, только неуемная дрожь в коленях.

«Итак, Филипп Кондратьевич, ты оказался при полном комплектовании», — пошутил Телюков, окончательно убедившись в благополучном приземлении.