Чтение онлайн

— Так вы к кому?

— Так к сыну же! Или, может, ты и не слышал про такого? Про лейтенанта Байрачного, а? Летчиком тут он у вас.

Солдат служил в тыловом подразделении, мало кого знал из полковых офицеров. Служил честно, как подобает настоящему солдату.

— Окромя этого сын мой еще тут вроде бы за комсомольского комиссара, — пояснил Гордей Захарович, глубоко уязвленный тем, что солдат не знает его сына.

— А-а, — солдат наконец добродушно улыбнулся. — Вспомнил. Да вы б так сразу и сказали: секретарь, мол, комсомольского комитета. Это ж он здесь вместе со старшиной Бабаяном зимой «Ледяную Венецию» открывал…

— Какую такую еще Венецию?

— Каток. На коньках мы катались. Под музыку.

— А-а…

Солдат подошел к «грибку» и покрутил телефонную трубку. Поговорив с кем-то, взял под козырек:

— Проходите, пожалуйста, Гордей Захарович! — и помог старику взвалить на плечи узлы.

— Оставайся здоров, солдатик, — прокряхтел Гордей Захарович. — Службу знаешь — это хорошо, а вот что тыкаешь старому человеку — это, матери твоей ковинька, негоже. Ну, пошел я.

— Простите, Гордей Захарович, — бросил ему вдогонку пристыженный солдат.

Лейтенант Байрачный и ждал и боялся встречи с отцом. Крутой был у старика нрав, ох, крутой! Не дай бог, не понравится ему невестка — пиши пропало! Дойдет дело и до чуба и палку в ход может пустить. Бывают же такого крутого замеса родители!

А что папаша ехал не с добрыми намерениями, доказывалось хотя бы отсутствием телеграммы.

Прежде чем отправиться его встречать, Григорий забежал к замполиту.

— Товарищ майор… Как снег на голову… отец… Зайдите, сделайте одолжение, хотя бы на полчасика. Перед вами он сдержит себя.

Замполит в это время проводил семинар руководителей групп политзанятий.

— Хорошо, зайду. Да вы не сдавайтесь!

— Понимаю, товарищ майор, но вы обязательно… очень прошу.

Гордей Захарович, обвешенный узлами, шел мимо коттеджей, отбиваясь от своры собак, предводительствуемых Рыцарем.

Старик останавливался, рассматривая постройки и брел дальше в поисках ДОС-а.

— Здравствуйте, отец! — крикнул подбежавший к нему Байрачный.

— Здорово, сын!

Они обнялись, поцеловались.

— Что ж это вы телеграмму не дали? Я б машину прислал за вами на станцию… Давайте ваши узлы, ого, какие тяжелые! Попутной небось ехали?

— Не стрекочи как сорока, — сердито оборвал сына Гордей Захарович. — Неужто приличествует офицеру узлами этими погоны мять? Я уж сам понесу. А насчет телеграммы не беспокойся: велишь — я и возле дома обожду, покамест твоя краля губы накрасит да брови горелой спичкой насурмит…

— Что вы говорите, отец!

— А что слышите, то и говорю, ваше благородие. Трех сынов женил — все родительского благословения испросили. А тебе, выходит, чихать на батьку. Ну как же! Офицер! А это видал? — погрозил он палкой. — Пожалуй, и отцом меня не признаешь? Погоди, дай только погляжу на твою туркеню…

— Не туркеня, а туркменка, отец. Сколько раз в письмах я вам растолковывал, а вы все свое. И прошу вас не оскорблять мою жену!

— А то что? — Гордей Захарович остановился и сердито задвигал выгорелыми на солнце бровями.

— Ничего. Ведь не вам, а мне с нею жить. Мне по сердцу она. Впрочем, я уверен, что и вам она понравится.

— Ну, ну, ишь, надулся, как кулик на ветру, раз так — показывай.

Биби прибирала на балконе, когда муж и тесть вошли в дом. Гордей Захарович поставил у порога узлы, оглянулся вокруг. Чисто кругом, матери его ковинька! Дорожка на диване, скатерть — все прямо сверкает! Накрахмалено, выутюжено! Стекла в окнах так и сияют, а пол — как зеркало отсвечивает. Из всего этого старик вывел первое заключение: невестка не какая-нибудь там интеллигентная белоручка, а работящая, хозяйственная труженица.

А вот и она собственной персоной. Влетела в комнату на Гришин зов, как птичка, — легкая, хорошенькая, чистенькая. И не крашена, и не общипана, как городские нынешние модницы. Проста и привлекательна. Лицо смуглое, сама чернявая, глаза чуть раскосые, но не так, чтоб уж очень…

— Это наш отец, Биди, — сказал Байрачный.

— Ой! — Она вся встрепенулась. Покраснела, смутилась и вконец растерялась.

— Здравствуйте, батечка… — и опустила глаза под строгим взглядом тестя.

А тот все приглядывался да присматривался к невестке.

Грише казалось, вот-вот бедняжка Биби не выдержит этих смотрин, зальется слезами. Она ведь знала, как отец относился к их браку.

Но вот Григорий уловил на губах отца легкую улыбку и облегченно вздохнул — понравилась!

— Здравствуй, дочка, — сказал наконец Гордей Захарович. — Здравствуй, девонька моя. Красивенькая ты и хозяйственная, как погляжу. Вот-то обрадуется старуха, когда я ворочусь домой и расскажу, какая у нас невестка. А то только и слышишь: «Что это там за туркеня у нашего Гришуни?» Поглядит на карточку и опять за свое…

— Не туркеня, а туркменка, — снова поправил отца Байрачный, готовый пуститься в пляс на радостях. — И вообще, при чем тут национальность?

— Винюсь тебе, дочка, что так назвал. Стар больно. Все путаю. Гриць у меня младший, а вот женился… А мать совсем сдает. То, бывало, с весны, как пригреет солнышко, так ее с огорода не докличешься, все копается. А этим летом что-то прихварывать стала. Силушки нет, яблока и того сорвать не может. Собрались бы к нам проведать старуху, а то помрет, невестку так и не увидит. А, Грицько? А ты что скажешь, дочка?

— Мне давно хочется поехать на Полтавщину. Гриша говорит, что там чудесно — Ворскла течет, луга цветут. Только не пускают его. Все некогда. Днем и ночью полеты, полеты…

— Попрошу отпуск у командира, батя. Может, вместе и поедем. Я уже думал об этом, да боялся, а вдруг жена моя вам не понравится? Этого я очень боялся. Потому и думал долго.

— Гм, — ухмыльнулся старик. — Глупый ты, Грицько! Думаешь, как я уже стар, так ничего и на разумею?

Биби смутилась. Помогла отцу снять сапоги и подала домашние шлепанцы. Потом, достав чистое полотенце, повела тестя на кухню умываться. Умывшись, Гордей Захарович причесался перед зеркалом, разгладил усы и наклонился над узлами. Вытащил окорок домашнего копчения, колбасу, залитую смальцем, и четыре бутылки, заткнутые кукурузными початками и залепленные воском.

— Самогонка?

— Свой первачок.

— Запрещается ведь гнать.

— А я так, чтоб никто не знал. За хатой в вишняке, и ни синь пороху.

— Давайте спрячем, а то обещал зайти к нам замполит.

— А он что, участковый у вас? Акт составит?

— Совестно, батя! Отец офицера, секретаря комсомольского комитета — и вдруг самогонщик.

— А это не вашего ума дело. Из своего сахара гнал, два мешка заработал в колхозе.

— Ну вот: сахар переводите!

— Говорю, не твоего ума дело! — сердито повторил Гордей Захарович. — И не ворованный сахар. Ступай и кличь в гости своего командира. Аль, может, он у вас такой, что нос задирает?