Чтение онлайн

Больше всего на свете Денису хотел взять брата за шкирку, как щенка, и ткнуть носом в то, что происходит вокруг. Он лично изменил течение судьбы нескольких мальчишек, поколотив их, и потрепал изрядно нервов учителям. Его дважды переводили из класса в класс. В него даже влюбилась одна девчонка (хотя подруги её его побаивались). Денис, конечно, не стал отвечать ей взаимностью: по прежнему не представляя, как общаться с девочками, а тем паче с влюблёнными девочками, он просто принял к сведению, что и такое бывает. Из соседского дома съехали соседи, и теперь кирпичный коробок с пожухлыми цветами на газоне (мама иногда бегала их поливать — лето нынче стояло жарким — а также кормить приблудившегося щенка) глядит на дорогу пустыми окнами словно усталая, одинокая женщина, которая не удосужилась даже привести себя в порядок после сна. Разве это не значит, что по планете гордыми семимильными шагами шествует жизнь? Нельзя сказать, что двенадцатилетнему мальчику легко понять такие вещи, но Денис ощущал её биение каким-то новым, ранее недоступным чувством.

И, тем не менее, что-то было не так. Что-то не давало Денису спокойно спать по ночам. Укоризненный взгляд мамы казался ему не то нарисованным на бумаге, не то мимолётом увиденным в кино, и не производил в сердце никаких передвижений. Будто пришёл в гости и понял, что когда-то ты здесь жил. И с удовольствием бы остался, но время к вечеру и уже пора уходить…

Прошло ещё три года. Денис почти свыкся с этим ощущением. Решил уже бросить искать… когда кое-что нашло его само. Намекнуло: «Я уже здесь. Не смей меня игнорировать».

В дом по соседству въехали новые жильцы. На родной Денису улице многое поменялось: больше не было той кристальной ясности, когда воскресным утром каждая лужа сияет, как бриллиант, когда тётушки выползают из своих домов и, судача между собой, тянутся на рынок за свежими овощами и гуськом проползают в щербатый рот продавца-грузина. Ты бежишь, смеёшься просто так, от нечего делать, улыбаешься в ответ на запутавшуюся в трамвайных проводах улыбку неба, здороваешься со всеми подряд, а тебе за это дают конфеты. Мир тогда звенел велосипедными звонками, будто бокал детского шампанского, хозяева лавок, кулинарий и кафе без страха выносили свои самые любимые цветы в горшках и ставили у порога своих заведений, искренне веруя, что на них, как пчёлы на мёд, слетятся клиенты и покупатели.

Теперь же всё вокруг было наполнено туманом выхлопных газов. Трамвайные рельсы демонтировали, забыв после этого заложить дыры в асфальте: в дождливую погоду там купались воробьи, отнюдь не становившиеся от водных процедур опрятнее. Со зловещим звоном катались бутылки, падали с бордюров, будто авиационные бомбы. Рынок пропах тухлятиной и кишел какими-то подозрительными личностями. Казалось, там, как в детективной истории из сериалов прошлого века, пытались найти убийцу.

Как сюда могли переехать новые люди, Денис не представлял. Он сам бы с удовольствием оторвался от ветки и улетел, куда глядят глаза… откровенно говоря, он поклялся себе так и поступить, как только закончит школу, как только по паспорту стукнет восемнадцать, и на досуге пересматривал любимые фильмы о бродягах (в особенности об Александре Супербродяге). Много и жадно читал. Полюбил Довлатова; по вечерам сидел, захлопнув на коленях книгу и глядя в потолок, пытался представить себе то время и те нравы, в которых жил писатель.

Словом, переехать в такой мир и в такое время мог только человек, напрочь лишённый всех человеческих чувств. Денис заочно на него разозлился. Как мог он (в то время как безымянный мальчишка по-соседству хандрит и пялится целыми днями в потолок ли, в сырое ли небо, мечтая, хотя бы для начала, вырваться из силков этой улицы) так по-деловому грохотать вещами, раздавать приказания грузчикам высоким деловым женским голосом, просить быть поосторожнее «вон с той корзинкой», охать, ахать, знакомиться с местными котами, беседовать с булочником, который сначала отвечал отрывисто и неохотно, куда-то торопился, а потом вдруг стал любезным. Наконец, жизнерадостно хлопать дверью. Последнее уже вовсе ни в какие ворота не лезет. Денис лежал на кровати, отправленный к себе после очередного безобразного препирательства с матерью, и ему казалось, что до противного деловая женщина, которая всю улицу может обернуть вокруг пальца, а депрессивные тополя украсить ёлочной мишурой, заглядывает к нему в окно.

Это просто неприлично, заявляться сюда и устанавливать свои порядки!

Когда Денис ближе к вечеру выбрался на улицу (сбежал, как последнее время бывало, через парадную дверь, прячась от родителей в тени монументальных шкафов), новые счастливые обладатели соседнего дома были уже внутри. Оставшиеся от старых жильцов пыльные шторы, похожие на потяжелевшие веки, всё ещё были на окнах, но они приподнялись, словно дом-старик увидал нечто, заслуживающее его внимания. Нечто, что стоит видеть. Новую надежду?

На крыльце лежал раскрытый чёрный зонт — не то сушился, не то просто оказался забыт снаружи в кутерьме переезда. Легко представить, как эта громкоголосая дама расхаживала с ним под дождём, словно под пятой у Господа. Денис, забыв про всё, про приятелей, которые ждали его здесь, неподалёку, за стеной, ничего не ограждающей и служившей лишь носителем уличного искусства, стоял и пялился на зонт, ощущая внутри брожение странных воспоминаний. Это самый обычный зонт-тросточка с чёрным куполом и загнутой ухватистой ручкой. Самый обычный, и, тем не менее, вид его не давал ему покоя. Денис никак не мог понять — с зонтом ли что-то не так или всё-таки с ним самим?...

Знакомство с его владельцами отодвинулось на десятки лет. Были, как в дурном затянутом фильме, только предзнаменования. Позже, возвращаясь по темноте домой, свет в окнах того дома Денису показался ярче, чем у бывших соседей — возможно потому, что стёкла вымыли, а уродливые шторы сняли. Во дворе не было собаки, зато появились прекрасные цветы, а будку приспособили под хранение рассады и удобрений. У него опять возникло чувство раздражения. Какое они имеют право устанавливать здесь свои порядки? Таким не место в нашем городе. Таким место в другом мире. В размалёванной, благополучной Европе, но не здесь, где существует он, Денис.

Однажды вечером он подкрался к крыльцу соседского дома и заглянул через окошечко в двери внутрь. В прихожей стояла детская коляска. Это было старомодное средство передвижения, формой похожее на резинового утёнка, с четырьмя большими колёсами, точь-в-точь как у велосипеда, с тентом, призванным защищать голову ребёнка от дождя и солнца. Хотелось запрячь туда нескольких лошадей. Трудно было разобрать, какого цвета была коляска, может, тёмно-зелёная. Или чёрная?

Денис отшатнулся, так, будто ему дали пощёчину, развернулся на сто восемьдесят градусов и, едва не рухнув с крыльца, быстрым шагом пошёл домой.

В этот же вечер, чем-то смертельно напуганный, юноша пообещал себе исчезнуть из этого города. Вряд ли кто-то мог объяснить его состояние. Он и сам не смог — даже не пытался. Ночью Денис лежал без сна и слушал, как в соседней комнате, как медведь в берлоге, ворочается отец. Мамы не было слышно. Наверное, спала. Денису вдруг очень захотелось попрощаться с этим бородатым человеком. И вместе с тем возникла странная уверенность, что они не смогут расстаться. И в самом деле — каждый молодой человек носит в себе своего отца. Даже если больше никогда не увидятся, они смогут легко, не напрягаясь, вести любые разговоры. Это не будет разговор с пустотой или нескончаемый внутренний диалог. Какой бы вопрос не будет задан, Денис вправе будет рассчитывать на по-отцовски серьёзный, взвешенный, пусть и слегка язвительный ответ.

Юноша ушёл ранним утром, не прощаясь. Ещё затемно покидав в рюкзак вещи, взял даже зимние ботинки. Шёл сначала вдоль колеи, оставшейся от трамвайных путей, вспоминая единственное свое серьёзное путешествие, имевшее место далеко в прошлом. Потом, незаметно для себя, оказался возле путей железнодорожных. Ковыль ласково касался его обутых в сандалии ног. На ближайшей станции где-то в глухомани сел на первую попавшуюся электричку, чтобы спустя почти год (если точнее, десять месяцев) обнаружить себя в Сибири, в Новосибирском Академгородке, где Денис и нашёл себе первую работу в ассоциации местных геологов. Неизвестно, что заставило старшего по хозяйственной части остановить свой выбор на таком странном кадре… возможно, он разглядел в царапинах на его руках особенные стигматы путешественника, человека близкого к земле. Вечного путника. А в глазах, например, увидел отрешённость человека, который уже раз побывал где-то там, в местах, до которых обычным людям (даже таким профессионалам, что живут в Академгородках) невероятно трудно добраться. При всей выбритости своего подбородка, при всей своей близорукости и привычке ходить в туфлях, начальник по хозяйственной части оставался каким-никаким, а геологом.