Чтение онлайн

Еще через несколько дней я подъехал к скалам. Степи не обманули меня — это были настоящие, осенние степи. Но упасть в траву я смог только несколько раз — останавливаясь на ночлег. И они честно и радушно дарили меня волнами ковыля, бездонным, синим, осенним небом, пробитым паутинками, ароматом чабреца и то и дело попадающимися метелками полыни, которую я нет-нет, да и растирал в руке — таясь от самого себя, жадно вдыхал аромат рук Ягой.

Стражницы Кромки. Я скучал по ней. Даже тосковал. По ее низкому голосу. По ее резкости. По ее звериной ухмылке. По ее хищным вскрикиваниям и горловому хрипу. По ее черным волосам и кровожадно-пунцовым губам. По ее… По ней.

Но я уже сказал и повторю еще раз, самому себе — я не люблю ее. И даже разлука с расстоянием не смогут приукрасить испытываемое мною чувство к ней. Как бы не вертел я, задумавшись, на левой руке ее подарок и не ловил себя на том, что когда-нибудь…

Степи кончились, как и обещал Шингхо. Скоро я неторопко, но быстро плутал в скалистых изломах, стараясь избегать троллей и тенгу, которые тут, в скалах, очень неприветливы. Что-то тут было — какое-то недоразумение, так и не улаженное — как и всякая пустяковина. И, соответственно, оно готово было и тянуться веками — как и всякая, нерешенная безделица…

Тропа становилась все уже и уже, наконец, скалы почти срослись и теперь негромко, как любое существо, у которого в запасе вечность, посмеивались надо мной. Я же терпеливо сносил их подтрунивание.

Ни тролли, ни тенгу не докучали мне. Но одной ночью некий тенгу вышел к моему костру, не отказался от кружки чабреца и долго и спокойно смотрел на меня. Ничего не говоря. С видимым удовольствием он пил Ча, есть, правда, не стал. Длинноносый, глазастый, строгий с виду тенгу. Напоследок он сказал — единственное, что он сказал: «Мы, тенгу, не против твоего прихода в горы, Дорога. Не против твоего дома на скале. Но мы были бы рады и бесконечно благодарны, если бы ты пригласил войну спуститься в долину. Удачи тебе». На чем тенгу подарил мне маленький заварочный чайник и исчез в скальном разломе — я только и успел подставить под чайник сложенные ковшом ладони и поклониться горному лешему. Драгоценный чайник неглазированного фарфора, видимо, еще тех времен, когда фарфор ценился именно такой. Какой-то каллиграф набросал на его стенке легко и дымчато несколько иероглифов, читавшихся — это я знал — как «Фукуро».

«Сова».

Голые скалы сменялись горными рощицами. Я терялся в них, возвращался иногда чуть не на полдня пути, чтобы начать сначала. Наконец, в один из дней — монотонный дождь моросил с сердитого поутру неба — я вышел к горной долине. Она появилась без предупреждения — просто тропа протискивалась, протискивалась между скал, да и выскочила прямо в нее — скалы раздались, и широкое поле явилось мне. Напротив, на другой стороне поля, стоял на вновь замкнувшихся скалах Замок Совы. От долины — замкнутой неприступными скалами по кругу — его отделяло еще и чудовищное ущелье. Мои упрямые предки знали толк в неприступности, и, судя по всему, кровь сидов в их жилах тяготела к безлюдным, диким и невероятно красивым местам. Долина шла вверх — зимой, думаю, тут тяжело лежит снег, а по весне лавиной катится вниз. Так же — лавиной — можно скатиться от ворот замка на врага, буде кто-то войдет в долину — и остановить катящееся с верхнего края долины войско будет очень непросто — а отступать некуда. Если с боков еще подключатся лучники, а сверху ударит тяжелая пехота… То не хотел бы я быть на месте тех, кому дадут войти в долину. Я ударил Буруна по крупу и рысью поскакал к Замку Совы.

Вокруг замка было темно от раскинувшегося лагеря. Людей было много. Очень много. Женщин и детей, к сожалению, тоже. Но оборотни Радмарта и воины Хелла так и не смогли обескровить мой майорат.

Я проехал сквозь лагерь и приблизился к ущелью. Меня увидели со стен и через пропасть упал мост, на который и взошел, гордо избочив голову, Бурун.

В Замок Совы пришел, наконец, герцог погорелого майората.

Хельга О'Рул

3

… А ты… Ты и так Дома, Рори Осенняя Ночь, старик, старик проживший такую долгую жизнь, что понимаешь уже — то, что несколькими часами ранее ты сказал своему внуку — чистая правда.

«Люди не должны жить так долго, Рори — сказал ты, разводя костер. — Люди не должны жить по столько лет, сколько живу я. Они быстро забывают о том, что все-таки смертны и оттого наглеют. А за неожиданно разросшийся в длину жизненный путь, они легче и много больше совершают злых деяний, быть может, искренне веря в то, что успеют их исправить или искупить. А вот именно на это времени уже недостает»[31].

То, что ты в последние годы не совершил откровенного зла, не умаляет правды твоих жестоких слов. Ты прекрасно понимаешь, старик, что это в первую очередь относится к тебе — живи ты не на Нагорье, а среди Людей столько лет… Да, ты сказал правду. Если тебе и есть чем гордиться — так это тем, что ты никогда не сказал неправды своему внуку, не смотря на его возраст. Ни разу за все время…

И тут костер негромко запел… Именно, что запел — не загудел, не зашипел, давясь зеленой веткой — он пел и ты узнал этот мотив… А вскоре, отделенная от тебя костром и несколькими шагами, появилась она — в том возрасте, когда она только еще обещала стать светлым маячком Нагорья. Это была она, сомнений больше не было, она, зрение твое, уступая эльфу, ничуть не ослабло в твои годы — она, она, твое самое волшебное в Жизни Чудо, Рыжее в Медь. Расстояние меж вами ты мог бы, не вставая, покрыть одним прыжком, но что-то удерживало тебя, что-то говорило, что нет, нельзя, нельзя спешить… И ты остался на месте. А Хельга подняла узкую ладонь, словно защищаясь и ты понял — твое желание прыгнуть не прошло незамеченным. И тогда ты впервые заговорил с той, что видел уже не раз, заговорил, потому, что никогда она еще не приходила сюда и не стояла так близко…

— Я не стану спрашивать, не оттого ли ты приходишь, что мне пора собираться… Не стану спрашивать, сколько мне осталось… Не стану спрашивать и того, не обидел ли я тебя чем после смерти, моя Хельга… Я… Я лишь ломаю себе голову, почему ты всегда приходишь в том возрасте, в котором я не знал тебя… Больше всего я боюсь того, что это немой, но упрек… Что без моего появления тут, ты, Хельга… О, Хранители Нагорья, неужели я прав? Если все предопределено — то я ничего не мог сделать… Если нет — то я изменил предопределение, поверь мне, Хельга, я изменил его… Обреченный на жизнь наемника, я получил самое большое чудо, на которое только была, есть и будет способна Жизнь — я получил счастье — я нашел тебя и свой Дом… Я был твоим мужем лишь немного менее года… Это ли не изменение предопределения? Так что, моя жизнь имела смысл, все, что было до тебя и после — все обрело смысл… А теперь, в старости, я еще и могу видеть нашего с тобой сына и отвечать на вопросы моему внуку и не лгать ему… Это ли не больше всего, на что может рассчитывать человек? Я не понимаю, за что мне выпало столько счастья… Но, думаю, что после смерти пойму… Как поймет и Белоглазый… Он тоже хочет что-то понять… Я же говорю… совсем не то, что должно говорить сейчас, если сейчас вообще должно говорить… Но я так тоскую по тебе, моя Дорогая Тень… Моя половина, половина души моей, которая столько лет прождала меня на Нагорье… И цена за то, что я обрел — лишь несколько стрел в боку, Хранители, как же это смешно… Несколько стрел и отказ от какой-то ненужной короны… Так просто было это понять… Только соприкоснувшись пальцами, понять, что теперь это — одно, Одно, что навсегда…

— Так что же истинно ценно? Власть? Венец Короля? Сила? Богатства Горных Королей? Нет. Ценно то, что кто-то, кто дорог тебе, признает тебя действительно существующим. И сам является для тебя таковым. Не мираж, не химера, не миф — действительно существующим на этой Земле — Хельга перевела дыхание и открыла глаза.

Рори-Чужак, сбросив с плеча меч на вереск, стоял перед ней.

— На этой Земле и в этой Жизни — резкий голос Рори, вместо того, чтобы отрезвить Хельгу О'Рул, одурманивал ее.

— Да. На этой Земле и в этот миг. — Тут Хельга повела руками, как бы помещая в этот незримый круг Холм, Рори, кусок закатного неба, в овал, в абрис зеркала, в котором отразилась Жизнь.

— Холм — мой. Небо — мое. Он — мой. Я — его. Это все наше Навсегда — негромко пропела она. Рори чувствовал, что произошло что-то действительно важное. Истинно значимое.

— Что это? — Начал было он, но дочь Старого О'Рула прикрыла ему рот тонкими пальцами:

— Тихо. Это Обет. Его произносит девушка-эльф, когда находит Его и когда он находит Ее, чтобы стать Одним Навсегда. Молчи. Мы ждем ответ.

«Значит, счастье пряталось не в зубцах короны? А запуталось в этих, рыжих в медь, волосах?» Но тут Холмы ответили им.

… И небо взорвалось над ними ослепительными сполохами, полотнищами света, по сравнению с которыми Северное сияние — бледная моль пред роскошным махаоном.

— Я умираю всю свою жизнь — тихо сказал Рори — Но оно того стоило. Пусть даже это и в самом деле лишь сон, только сон, Дорогая Тень… Навсегда… — по изуродованному лицу Рори все еще мелькали блики взорвавшегося Неба. Но тут тонкие руки Хельги, встретившись за его шеей, потянули, развязывая, один конец его кожаной головной повязки. Повязки, без которой его никто, исключая знахаря одной из славянских княжон не видел. Седая прядь упала Хельге на руку и она, поймав ее, порывисто поднесла к губам и поцеловала, не отводя зеленых глаз от глаз Рори-Чужака. И Небо вновь лопнуло, озарив Холм закатным светом.