Чтение онлайн

Корабли скоро должны были выйти в море, и Иван Голубец шел к месту стоянки катера. Он торопился на корабль. Так, бывало, еще до военной службы спешил он на завод на работу, и дребезжали стекла окон от хриплой октавы гудка в родном Таганроге, и ветер так же мягко относил дым из заводской трубы.

И вдруг, поднявшись на бугор, Голубец ясно увидел круглую бухточку и железные боны, и горящий катер, и белых чаек, уходящих в море в косом полете. Застегивая на ходу бушлат, он сбежал вниз к причалу.

Гайко- Белан видел, как, пригнувшись среди дыма и огня, матрос, обернув пальцы рукавом бушлата, скатывал за борт черные тяжелые, как чугун, глубинные бомбы. Огонь лизал его почерневшее лицо, дымилась и горела одежда.

Теперь уже почти весь катер был охвачен огнем. Отступать командиру дивизиона и оставшимся с ним на катере матросам было некуда, он скомандовал:

–  Всем в воду, плыть к берегу!

Матросы смотрели на командира, на Голубца, по-прежнему катившего по горящей палубе бомбы, и прыгать медлили.

Командир, поняв их, схватил накалившийся мегафон, закричал:

–  Голубец, уходи!

Он повторил еще раз. Тот, видимо, услышал его, сделал какое-то движение рукой, словно говоря: «Сейчас», - но черная волна дыма снова заволокла катер и фигуру Голубца.

–  Прыгать!
– повторил командир дивизиона, и матросы один за другим бросились в студеную мартовскую воду. Последним, уже из огня, прыгнул Гайко-Белан и поплыл, разбивая саженками воду, стараясь поскорей оторваться от бегущих за ним по воде глубоких языков горящего бензина.

Иван Голубец слышал, что его звали, но продолжал свое дело. Скатив за борт последнюю большую глубинную бомбу, он выхватил из стеллажа малую бомбу и, прижимая ее к груди, шагнул к борту.

В артиллерийских кранцах уже рвались снаряды, летели осколки, и совершенно нечем было дышать. Катер погибал, что-то в нем трещало, гудело, стонало. [159]

«Еще немножко, Иван, держись», - говорил себе Голубец.

Когда командир дивизиона Гайко-Белан выбрался из воды на берег и снова побежал по набережной к горящему катеру, его схватили и насильно потащили в убежище. Контр-адмирал Фадеев приказал, если надо, силой убрать всех людей от места пожара.

В это время раздался глухой и тяжелый, как грозовой разряд, взрыв. Он снес крыши и разрушил стены базовых построек, выплеснул воду из бухты, и она залила всю набережную, как во время наводнения.

И над тем местом, где был катер, поднялся, как гриб, высокий столб воды и черного дыма. Такой высокий, что его видно было и в Севастопольской бухте, где стояли боевые корабли, и в городе, и на передовой.

Черный дым, как траурный флаг, долго еще висел над бухтой, и ветер медленно относил его в море.

Иван Голубец не успел выбросить в море последние бомбы, и сейчас его тело взрывной волной было сброшено на пирс. Матросы, подняв его на руки, медленно понесли на берег.

На всех кораблях приспустили кормовые флаги…

Глава двадцать четвертая

С начала января на Севастопольском фронте установилось относительное затишье. Но можно ли назвать это затишьем? У меня сохранились записи одного такого «мирного» дня:

«11 марта с утра с херсонесского аэродрома вылетели восемь «ИЛ-2», под прикрытием истребителей штурмовали фашистские войска на Севастопольском фронте.

Катера- охотники № 061, 091, 0101-производили поиск немецких подлодок и плавающих мин на фарватерах и в прибрежной зоне. Производились тральные работы по расширению фарватера № 3. Катер № 091 уничтожил глубинной бомбой плавающую мину. Два катера-тральщика с магнитной тралбаржей работали в районе Казачьей бухты. Тральщики были обстреляны со стороны селения Мамашей фашистской артиллерией. Всего было выпущено тридцать два снаряда. Повреждений и жертв нет».

Вот такой повседневной, будничной работой занимались катера-охотники и тральщики нашего соединения, часто под [160] артиллерийским обстрелом и бомбежкой. О таких делах не пишут в Сводках Верховного Главнокомандования и о них забывают потом. За те месяцы 1942 года, когда немцы перешли к обороне, наши войска улучшили свое положение на передовой, построили новые дзоты и доты, окопы и ходы сообщения, землянки и блиндажи. Береговая артиллерия, которая так искусно громила врага, требовала ремонта. Знаменитая 10-я батарея капитана Матушенко была разрушена в жестоких декабрьских боях, и оставшийся в живых личный состав ее отошел на 30-ю батарею. Теперь в районе Константиновского равелина создавалась новая батарея из трех 130-миллиметровых орудий, которую назвали 12-й, и командование ею поручили Матушенко.

А 30- я батарея с ее пушками большого калибра, с современной техникой и подземными сооружениями, батарея, которую немцы именовали «форт «Максим Горький», переживала тяжелые дни. К этому времени в результате интенсивной стрельбы вышли из строя стволы главного калибра. Их надо было заменить, а передний край фронта проходил всего в полутора километрах от позиции батареи. К тому же эта операция требовала не менее двух месяцев. Но, призвав на помощь русскую смекалку и уменье, люди выполнили ее за шестнадцать дней. Батарея снова была в строю и, к удивлению немцев, которые считали ее разбитой, открыла огонь! На батарею прибыли адмирал Октябрьский и член Военного совета Кулаков, они благодарили личный состав, инженеров и рабочих за трудовой подвиг.

Огромную работу за эти месяцы проделали транспорты и боевые корабли флота, подвозя в Севастополь все необходимое, и в первую очередь - боезапас. На море по-прежнему разбойничала бомбардировочная авиация фашистов, и к ней присоединилась торпедоносная. Каждый переход кораблей в Севастополь представлял самостоятельную боевую операцию.

А жизнь в осажденном городе продолжалась. В городе выходили газеты и в их числе «Красный черноморец» - боевая газета, редактора которой П. И. Мусьякова хорошо знали на флоте. Выпускались книги, работали бригады артистов. В Севастополе всю оборону были писатели С. Бондарин, Г. Гайдовский, А. Луначарский. Приезжали Е. Петров, К. Симонов, Л. Соболев и другие.

И все мы тогда верили и надеялись на то, что войска Крымского фронта вот-вот перейдут с Керченского полуострова [161] в наступление, а мы ударим в помощь им из Севастополя, и немцы будут выброшены из Крыма. Эта вера настолько была сильна, что мы нисколько не сомневались в успехе. И даже затребовали личные вещи и чемоданы, которые в свое время переехали вместе с береговой базой в Туапсе. В Севастополе мы были дома и не собирались отсюда уходить.

Был ветреный весенний день. Светило солнце, по небу стремительно бежали набухшие белые облака, они, как льдины в половодье, сталкивались, надвигались одно на другое и бесшумно уходили прочь. И солнце то ярко и неудержимо освещало и море, и берег, и город, и тогда все победно сияло и светилось, то снова, как во время затмения, темные пятна наползали на теплую землю, зеленой рябью покрывалось неспокойное море, и становилось пасмурно, как перед дождем.

Младший флагманский минер флота капитан-лейтенант Охрименко торопливо подходил по узкой каменной дорожке побережья Южной бухты к убежищу в скале, где помещался командный пункт Севастопольского оборонительного района.

Охрименко догадывался, зачем его вызвал к себе командующий флотом вице-адмирал Октябрьский. Несколько дней Охрименко провел в море, выходил на катере-охотнике на бомбометание, с магнитной тралбаржей на траление, но все безрезультатно. Ни одна из недавно сброшенных немцами мин не взорвалась.