Чтение онлайн

– Как же нет сраму, Марко Данилыч?
– с горячностью перебила его Таифа.Сохранить, значит, девицу не сумели, приглядеть не могли за ней. Разве это не стыд, разве не срам? А опять же этот Василий Борисыч, иссохнуть бы ему... Какую остуду у московских навел на нас! Теперь ведь по всему христианству про нас худая слава пронеслась. Вот, скажут, на Керженце-то какие дела делаются! Рогожских послов в великороссийской венчают!.. Какого еще больше сраму, Марко Данилыч?..

Помилуйте! А по нашим-то скитам? Нешто нет у нас завистниц, особливо по тем обителям, где вольненько живут? Матушка-то Манефа, сами знаете, старица строгая и над другими обителями держит верх. За непорядки, бывало, началит самих игумений... А теперь?.. Чего-чего теперь они не плетут на нас!.. Волос даже вянет...

– Все бы не след матушке убиваться,- сказал Марко Данилыч.- Кто довольно ее знает, тот худа об ней не помыслит, а ежели непутные языки болтают, плюнуть на них, да и вся недолга.

– Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч,- с горячностью молвила Таифа.- А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются... И смеются все. "Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?" Легко ль это слушать, благодетель, легко ли терпеть? Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это... это... И, горько заплакав, Таифа замолчала.

– Жаль мне матушку. Оченно жалко,- помолчав недолго, молвил Марко Данилыч.

Не смеялся он теперь, как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефу и Таифу жаль; они ведь так пеклись о Дунюшке, так много любят ее.

– А у нас-то в обители, Марко Данилыч, какое дело сделалось,- начала в свою очередь жалобиться мать Таисея.- Помните, как на Петров-от день гостили вы у нас в Комарове, Самоквасов Петр Степаныч да панковский приказчик Семен Петрович были у нас?

– Помню,- сказал Марко Данилыч.

– В обители у нас приставали,- продолжала Таисея.

– Помню.

– После вашего отъезда еще с неделю прогостили. И вдруг Петр Степаныч ни с того ни с сего срядился вдруг и уехал.

– Здесь он теперь,- заметил Марко Данилыч.

– Вот видите,- сказала Таисея.- И Семен Петрович тоже уехал, оба даже не простившись. Очень было это тогда нам обидно, кажется ничего худого от нас не видали, рады мы были им всей душой, и вдруг не простившись... Хорошо ли это с их стороны?

– Не хорошо,- сказал Смолокуров.- Люди молодые, ветер в голове...

– Да как же это не простясь-то? Помилуйте! Как же это возможно? Нешто так делается?

– Не делается, матушка, не делается,- ответил Марко Данилыч и вдруг, чтоб как-нибудь отвязаться от рассказов Таисеи, сказал:- Что же это я? Хорош хозяин! Сколько времени толкуем, а нет, чтобы чайком попотчевать дорогих гостей... Вот что значит без хозяек-то.

– Напрасно беспокоитесь, Марко Данилыч, сейчас от чаю,- отирая глаза, молвила Таифа.

– Сбери-ка нам, любезный человек, поскорее самоварчик,- приказал Смолокуров влетевшему на звонок коридорному.

– Сею секундой-с,- быстро ответил тот и вихрем полетел назад.

– Право, напрасно беспокоитесь, благодетель,- говорили старицы, но за чаем замолкли.

Когда Марко Данилыч распивал лянсин с матерями, бойко вошел развеселый Петр Степаныч. Здороваясь с хозяином, взглянул на стариц... "Батюшки светы! Мать Таисея! Вот встреча-то! И Таифа тут же. Ну,- думает себе Петр Степаныч,как они про свадьбу-то разнюхали да про все Марку Данилычу рассказали!.. Пропадай тогда моя головушка долой!" И веселый вид его смутился. "Не прогнал бы, не запретил бы дочери знаться со мной",- думал он про себя.

Однако, притворяясь спокойным, с улыбкой обратился он к Таисее:

– Вот уж не думал, не гадал с вами встретиться, матушка. Как ваше спасение? (Иноков и инокинь не спрашивают с здоровье, а всегда о спасении. ) Все ли у вас здоровы?

– Слава богу, поколь господь грехам терпит,- молвила Таисея и тотчас же попрекнула Петра Степаныча: - А вы тогда на неделю от нас поехали да так и не бывали.

– Дела такие подошли, матушка,- озабоченно отвечал Самоквасов.- В Москве был, в Питер ездил, теперь вот здесь третью неделю живу. Нонешним годом, не знаю, в другорядь-то и попаду ли я к вам.

– А в будущем-то не к кому, пожалуй, будет и приехать,- грустно промолвила мать Таисея.

– Как не к кому? Опять к вам же. Авось не прогоните?
– сказал Самоквасов.

– Самих-то нас к тому времени разгонят на все четыре стороны,- тихо промолвила мать Таисея.- Приедешь в Комаров, ай нет Комарова. Пожалеешь, чать, тогда?

– Э, матушка, страшен сон, да милостив бог,- сказал Самоквасов.- Поживете еще, а мы у вас погостим, как прежде бывало.

– Хорошо бы так, сударик мой, только этому не бывать... Последние дни доживаем...

– Полно вам, матушка, верного-то покамест еще никто не знает,- говорил Самоквасов.

– Как же нет верного?
– возразила мать Таисея.- Генерал едет из Питера, строгий-настрогий. Как только наедет, тотчас нам и выгонка.

– Приедет, уедет, за ним другой приедет да уедет, а там и третий и четвертый. Бывали ведь и прежде не раз такие дела.

– Нет, Петр Степаныч, понапрасну не утешай. Дело наше кончено, и нет ему возвороту,- сказала мать Таисея исмолкла.

Пока Самоквасов разговаривал с Таисеей, Марко Данилыч вел с Таифой речи про Дунюшку. Разговорясь про наряды, что накупил ей на ярманке, похвалился дорогой шубой на чернобурых лисицах. Таифе захотелось взглянуть на шубу, и Смолокуров повел ее в другую комнату, оставив Таисею с Петром Степанычем продолжать надоевшие ему хныканья о скитском разоренье.

– Ну, как поживали без меня, матушка?
– обратился Самоквасов к Таисее.

– Ох, житье наше!
– со вздохом отвечала она.- Такие дела были, что просто беда. На казанскую, только что съехал ты со двора, и Семен-от Петрович пропал.

– Да ведь он со мной поехал,- подхватил Самоквасов, зорко глядя на мать Таисею.

– С тобой?... А ведь мы думали... Да как же это с тобой? Ты ведь один на три, что ли, дня поехал. И не простился даже путем, сама до ворот тебя провожала... Я ведь помню хорошо,- говорила мать Таисея.

– К Жжениным заходил Сеня прощаться, а я заторопился,- нисколько не смущаясь, сказал Самоквасов.- От нас повернул было я к Жжениной обители, а Сеня навстречу, я его в тележку да и айда-пошел! Мы так завсегда!.. На живую руку.

– Вот оно что!
– сказала Таисея.- Так это ты его умчал. А я-таки на него погневалась, посерчала. Думаю, как же это так? Гостил, гостил, рады ему были ото всей души, всячески старались угодить, а он хоть бы плюнул.

– Моя вина, матушка, простите, ради Христа!
– молвил на то Самоквасов.Дело-то больно спешное вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил, как ему было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни при чем.