Чтение онлайн

Послушно, ни слова не сказавши, вышел Самоквасов. Когда ушел он, Аграфена Петровна тихонько сказала Дуне:

– На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой,- молвила Аграфена Петровна.- Тебе словечка о том не промолвил, а мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка... Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей... А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.

И пошли из гостиной в столовую, где и хозяева и гости сидели.

Патап Максимыч дня четыре прожил у Колышкиных, и каждый день с утра до ночи тут бывал Самоквасов. Дуня помаленьку стала с ним разговаривать, а он перестал робеть. Зорко поглядывала на них Аграфена Петровна и нарадоваться не могла, заметив однажды, что Дуня с Петром Степанычем шутят и чему-то смеются.

Перед отъездом Аграфена Петровна сказала Самоквасову, чтобы дён через десять приезжал он к ней в Вихорево.

* * *

Переправясь через Волгу, все поехали к Груне в Вихорево. Эта деревня ближе была к городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть к Рождеству.

Не заставил себя ждать Петр Степаныч, на десятый день, как назначила ему Аграфена Петровна, он как снег на голову. Дуня была довольна его приездом, хоть ничем того и не выказала. Но от Груни не укрылись ни ее радость, ни ее оживленье.

– Рада гостю?
– спросила она Дуню вечером, когда осталась вдвоем с ней. Дуня поалела, но ничего не ответила.

– По глазам вижу, что радехонька. Меня не проведешь,- улыбаясь и пристально глядя на Дуню, сказала Аграфена Петровна.

– По мне, все одно,- молвила Дуня, облегчив трепетавшую грудь глубоким вздохом.

– Разводи бобы-то! Точно я двухлетний ребенок, ничего не вижу, ничего не понимаю,- с усмешкой сказала Аграфена Петровна.- Лучше вот что скажи - неужто у тебя еще не вышли из памяти Луповицы, неужели в самом деле обрекла ты себя на девичество?

– Про Луповицы не хочу и вспоминать. Если б можно было совсем позабыть их, была бы тому радехонька,- с живостью вскликнула Дуня.

– Только замужем совсем про них забудешь,- сказала Аграфена Петровна.

– Это почему?
– спросила Дуня.

– Да уж так,- ответила Аграфена Петровна.- Не тем будет голова занята. Думы о муже, заботы о детях, домашние хлопоты по хозяйству изведут вон из памяти воспоминанья о Луповицах. И не вспомнишь про тамошних людей. А замуж тебе пора. Теперь то возьми: теперь у тебя большие достатки, как ты с ними управишься? Правда, тятенька Патап Максимыч вступился в твое сиротство, но все ж он тебе чужанин, а сродников нет у тебя ни души: да тятенька и в отлучках часто бывает, и лета его уж такие, что - сохрани бог, от слова не сделается и с ним то же может приключиться, что с твоим покойником. На дядю надеешься? Так выйдет ли он из полону, нет ли, одному богу известно. А ежель и выйдет, что за делец будет?

Столько годов проживши в рабстве у бусурман, не то что от наших дел отстал, а пожалуй, и по-русски-то говорить разучился. К тому ж и он уж человек не молодой, и к нему старость подошла. Он же не только тебя никогда не видывал, а даже не знает, что и на свете-то ты есть. Как ему сберечь твое добро, не зная русских порядков? Правду ль я говорю?

– Конечно, правду,- поникнув разгоревшимся личиком, сказала Дуня.

– Иное дело - замужество,- продолжала Аграфена Петровна.- Хоть худ муженек, да за мужниной головой не будешь сиротой; жена мужу всего на свете дороже.

Не отвечала Дуня, крепко призадумалась над речами друга сердечного и противного слова не могла ей сказать.

– А что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча, если б он к тебе присватался?
– спросила вдруг у ней Аграфена Петровна. Слезы выступили у Дуни.

– Не знаю,- она молвила.

– Его-то знаешь,- подхватила Аграфена Петровна.- И то знаешь, что он по тебе без ума. Сам он мне о том сказывал и просил меня поговорить с тобой насчет этого... Сам не смеет. Прежде был отважный, удалой, а теперь тише забитого ребенка.

Молчала Дуня, но Аграфена Петровна по-прежнему приставала к ней:

– Скажи, Дунюшка, скажи, моя милая. Ежели хочешь, словечка ему не вымолвлю. Пошла бы ты за него али нет?

По-прежнему Дуня ни слова.

– Не сионская ли горница тревожит тебя?.. Не об ней ли вспоминаешь? Не хочешь ли сдержать обещание вечного девичества, что обманом взяли с тебя? сказала Аграфена Петровна. Встрепенулась Дуня при этих словах.

– Нет, нет!
– вскрикнула она.- Не поминай ты мне про них, не мути моего сердца, богом прошу тебя... Они жизнь мою отравили, им, как теперь вижу, хотелось только деньгами моими завладеть, все к тому было ведено. У них ведь что большие деньги, что малые - все идет в корабль.

– Да не в том дело,- прервала ее Аграфена Петровна.- Пошла ли бы ты за Петра Степаныча? Вот о чем я тебя спрашиваю... Пожалей ты его... Он, бедняжка, теперь сам не свой, от хлеба даже отбился. Мученик, как есть мученик... Что ж ты скажешь мне? Пошла бы?

Крепко прижалась Дуня лицом к плечу подруги и чуть слышно прошептала ей:

– Что ж нейти, коли есть на то воля божия... И, сказавши, громко зарыдала.

– Так я скажу ему. Поскорей бы уж делу конец... Что томить его понапрасну?
– молвила Аграфена Петровна.

– Ах нет, Груня, не говори,- вскликнула Дуня.- Как это можно?

– Ежели станем молчать, ни до чего не домолчимся,- сказала Аграфена Петровна.- Непременно надо вам переговорить друг с другом, а там - что будет богу угодно.

– Ах, нет!.. Нет, ни за что на свете! У меня и слов не достанет,вскликнула Дуня.

– Так ин вот что сделаем,- сказала Аграфена Петровна.- Так и быть, хоть я еще и молода, пойду в свахи. Потолкую с ним, а потом и с тобой слажу. Ладно ли будет?..

– Не знаю. Делай как лучше,- чуть слышно прошептала Дуня.

И всю ночь после того глаз не могла сомкнуть она, думы так и путались у ней на уме. А думы те были все об одном Петре Степаныче, думы ясные и светлые. Тут вполне сознала Дуня, что она полюбила Самоквасова.

Заснула только под утро, и во сне ей виделся только он один.

Утром Аграфена Петровна передала Петру Степанычу, что Дуня не прочь за него идти. Он так обрадовался, что в ноги молодой свахе поклонился, а потом заметался по горнице.

– Так и быть, сведу вас,- сказала Аграфена Петровна,- только много с ней не говорить и долго не оставаться. Ведь это не Фленушка. Робка моя Дуня и стыдлива. Испортите дело - пеняйте на себя. Сама при вас буду - меня во всем извольте слушаться; скажу: "довольно" - уходите, скажу: "не говорите" молчите.