Чтение онлайн

— Утресь зайди ко мне пораньше, — слегка нахмурясь, после недолгого молчанья сказал Смолокуров. — Авось обдадим как-нибудь твое дело. И сказал, где сыскать его квартиру.

— Заходи же смотри, — молвил Марко Данилыч на прощанье. — А скоро ли домой?

— Да ежели бы удалось купить, так я бы дня через два отправился. Делать мне больше здесь нечего, — сказал Чубалов.

— И распрекрасное дело, — молвил Марко Данилыч. — И у меня послезавтра кончится погрузка. Вот и поедем вместе на моей барже. И товар-от твой по воде будет везти гораздо способнее. Книги не перетрутся. А мы бы дорогой-то кое-что из них и переглядели. Приходи же завтра непременно этак в ранни обедни. Беспременно зайди… Слышишь?

На другой день Марко Данилыч снабдил Чубалова деньгами и взял с него вексель до востребования, для лучшей верности, как говорил он. Проценты за год вычел наперед.

— Нельзя без того, друг любезный, — он говорил, — дело торговое, опять же мы под богом ходим. Не ровен случай, мало ль что с тобой аль со мной сегодня же может случиться? Сам ты, Герасим Силыч, понимать это должон…

Чубалов не прекословил. Сроду не бирал денег взаймы, сроду никому не выдавал векселей, и потому не очень хотелось ему исполнить требованье Марка Данилыча, но выгодная покупка тогда непременно бы ускользнула из рук. Согласился он. Проценты взял Смолокуров за год вперед, — подумал Герасим Силыч, — стало быть, и платеж через год… А я, не дожидаясь срока, нынешним же годом у Макарья разочтусь с ним…

Дня через три отправил он на баржу Марка Данилыча короба с книгами. Медной полушки никогда не упускал Смолокуров и потому наперед заявил Герасиму Силычу, что при случае вычтет с него какую следует плату за провоз клади и за проезд его самого.

Вместе вверх по Волге выплывали, вместе и воротились восвояси. Дня через три по приезде в Сосновку Герасим Силыч, разобрав купленные книги и сделав им расценку, не дожидаясь записки от Марка Данилыча, поехал к нему с образами Марка Евангелиста и преподобной Евдокии и с несколькими книгами и рукописями, отобранными во время дороги Смолокуровым. Образа очень полюбились Марку Данилычу, рад был радехонек им, но без того не мог обойтись, чтоб не прижать Чубалова, не взять у него всего за бесценок. За две редких иконы, десятка за полтора редких книг и рукописей Чубалов просил цену умеренную — полторы тысячи, но Марко Данилыч только засмеялся на то и вымолвил решительное свое слово, что больше семисот пятидесяти целковых он ему не даст. Чубалов и слышать не хотел о такой цене, но Смолокуров уперся на своем.

— Нет, уж, видно, мы с вами, Марко Данилыч, не сойдемся! — сказал после долгого торгованья Чубалов.

— Видно, что не сойдемся, Герасим Силыч, — согласился Смолокуров.

— А не сойдемся, так разойдемся, — молвил Герасим и стал укладывать в коробью иконы и книги.

Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его знает. — Пошли тебе господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать не хочу.

— Найдем и зрячих, Марко Данилыч, — усмехнулся Чубалов, завязывая коробью. — Не такие вещи, чтоб залежаться, бог даст у Макарья с руками оторвут… На иконы-то у меня даже и покупатели есть в виду. Я ведь к вашей милости единственно потому только привез, что чувствую и помню одолжение, что тогда сделали вы мне в Саратове. Без вашей помощи тех книг я бы как ушей своих не видел. На другой же день как купил их, двое книжников приезжало — один из Москвы, другой изо Ржева… Не случись вас, они как раз бы перебили. Оченно благодарен остаюсь вами, Марко Данилыч, никогда не забуду вашего одолженья…

— И за то спасибо, что помнишь, — сухо промолвил Марко Данилыч.

— Как же можно забыть? Помилуйте! Не бесчувственный же я какой, не деревянный. Могу ли забыть, как вы меня выручили? — сказал Чубалов. — По гроб жизни моей не забуду.

— Домой, что ли сряжаешься? — дружелюбно спросил у Чубалова Марко Данилыч, когда тот, уложивши свое добро, взялся за шапку. — Посидел бы у меня маленько, Герасим Силыч, покалякали бы мы с тобой, потрапезовали бы чем бог послал, чайку бы испили.

— Нет уж, Марко Данилыч, увольте. Никак мне нельзя, недосужно. Дела теперь у меня по горло — к Иванову дню надо в Муром на ярмарку поспеть, а я еще и не укладывался, да и к Макарью уж пора помаленьку сбираться, — говорил Чубалов…

— Да, не за горами и Макарьевская, — заметил Марко Данилыч. — Время-то, подумаешь, как летит, Герасим Силыч. Давно ли, кажется, Пасха была, давно ли у меня пьяницы работные избы спалили, и вот уже и Макарьевская на дворе. И не видишь, как время идет месяц за месяцем, года за годами, только успевай считать. Не успеешь оглянуться, ан и век прожил. И отчего это, Герасим Силыч, чем дольше человек живет, тем время ему короче кажется? Бывало, маленьким как был, зима-то тянется, тянется, и конца, кажись, ей нет, а теперь, только что выпал снег, оглянуться не успеешь, ан и Рождество, а там и масленица и святая с весной. Чудное, право, дело!

— Такова жизнь человеческая, Марко Данилыч, — Молвил Чубалов. — Так уж господь определил нам. Сказано: «Яко сень преходит живот наш и яко листвие падают дни человечи».

— Это откуда? В псалтыри таких слов, помнится, не положено, — заметил Смолокуров.

— Денисова Андрея Иоанновича, из его надгробного слова над Исакием Лексинским, — молвил Чубалов. — Ученнейший был муж Андрей Иоаннович. Человек твердого духа и дивной памяти, купно с братом своим, Симеоном, риторским красноречием сияли, яко светила, и всех удивляли…

— Знаю я… Как не знать про Денисовых? По всему старообрядству знамениты…— молвил Марко Данилыч.

— Затем счастливо оставаться, — сказал Чубалов, подавая Смолокурову руку.

— Прощай, Герасим Силыч, прощай, дружище. Да что редко жалуешь? Завертывай, побеседовали бы когда, — сказал Марко Данилыч, провожая гостя. — Воротишься из Мурома — приезжай непременно. Твоя беседа мне слаще меду… Не забывай меня…

— Постараюсь, Марко Данилыч, — отвечал Чубалов и, взяв коробью, пошел вон из горницы.

Смолокуров проводил его до крыльца, а когда Чубалов, севши в телегу, взял вожжи, подошел к нему и еще раз попрощался. Чубалов хотел было со двора ехать, но Марко Данилыч вдруг спохватился.

— Эка память-то какая у меня стала! — сказал он. — Из ума было вон… Вот что, Герасим Силыч, деньги мне, братец ты мой, необходимо надо послезавтра на Низ посылать, на ловецких ватагах рабочих надобно рассчитать, а в сборе наличных маловато. Такая крайность, что не придумаю, как извернуться. Привези, пожалуйста, завтра должок-от.

— Какой должок? — с удивлением спросил озадаченный неожиданным вопросом Чубалов.

— И у тебя, видно, память-то такая ж короткая стала, что у меня, — усмехнулся Марко Данилыч. — Давеча, как торговались, помнил, а теперь и забыл… Саратовский-от должок! Тысяча-то!..

— Да ведь тому долгу уплата еще в будущем году, — придерживая лошадь, с изумленным видом молвил Герасим Силыч.

А у него на ту пору и двухсот в наличности не было а в Муром надо ехать, к Макарью сряжаться.

— В векселе сроку, любезный мой, не поставлено, — с улыбкой сказал Смолокуров. — Писано: «До востребования», значит, когда захочу, тогда и потребую деньги.