Чтение онлайн

Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.

Чуть-чуть приподнявши картуз и поклонясь общим поклоном, приветствовал всех Смолокуров, сквозь зубы процедивши чуть слышно: «Здравствуйте!» Все поклонились ему, и затем, ни слова не молвивши, каждый принялся за свое дело. Чубалов вышел из-за прилавка, попросил сидевших на скамейке потесниться, обмахнул полой местечко для Марко Данилыча и заботливо усадил его.

— А я к тебе, Герасим Силыч, по дельцу, — немного помолчав, промолвил Марко Данилыч.

— Что вашей милости требуется? — сухо отозвался Чубалов, вспомянув про Марка Евангелиста да про Евдокию преподобно-мученицу. После продажи тех икон он еще впервые видел земляка и соседа любезного.

Надобно бы мне у тебя, друг любезный, кой-какого божьего милосердия выменять, — сказал Смолокуров.

— Каких угодно будет вам? — маленько хмурясь, спросил у него Чубалов. — Хорошие иконы у меня в палатке, туда не угодно ли?

И стал было расчищать дорогу почетному, но не совсем приятному покупателю.

— Не надо, не трудись, — не трогаясь с места, молвил Марко Данилыч. — Неважных мне надобно, таких, чтобы только можно было в красный угол поставить. Холуйских давай, да сортом пониже, лишь бы по отеческому преданию были писаны, да не было б малаксы [337] на них.

— С малаксой икон у нас и в заводе не бывало, — сказал на то Чубалов. — Имеем только писаные согласно с древними подлинниками [338] . С малаксой и в лавку не внесем.

— Это ты хорошо говоришь, то есть как надо по-божески, благочестиво, — важно промолвил на то Марко Данилыч. — Только не знаю я, подберешь ли все, что надобится. Не мало ведь требуется и все почитай одинаких.

— Подберем сколько угодно, — отозвался Чубалов. — Ежели у меня не достанет, у холуйских доспеем. Сегодня же все готово будет.

— Ладно, — сказал Марко Данилыч и, вынув из бумажника памятцу [339] , продолжал свои речи:— Известно тебе, что после божия посещения сызнова я построился. Две связи рабочим, чтоб всех их в дугу скрючило, поставил… Все теперь начисто отделано, как с ярманки приеду, так и переведу их, подлецов, на новоселье. К тому времени и требуется мне божьего милосердия. Надо в кажду избу и кажду светлицу иконы поставить. А зимних-то изб у меня двенадцать поставлено, да шесть летних светлиц. На кажду надо икон по шести. Выходит без четырех целу сотню…

Понимаешь? Целую сотню икон мне требуется, да десятка с два литых медных крестов, да столько же медных складней. Да на кажду избу и на кажду светелку по часослову, да на всех с десяток псалтырей… Нечего делать, надо изубытчиться: пущай рабочие лучше богу молятся да божественные книги по праздникам читают, чем пьянствовать да баловаться. У меня же грамотных из них достаточно — пущай их читают, авось будут посмирнее, ежели страх-от господень познают… Вот по этой записке ты мне и отпусти… Видишь, каков я у тебя покупатель?.. Гуртовой… Потому и должен ты взять с меня супротив других много дешевле.

— Зачем с вас дорого брать? — молвил Чубалов. — Кажись бы, за мной того не водилось. В убыток отдавать случалось, а чтобы лишнее взять — на этот счет будьте спокойны. Сами только не будьте оченно прижимисты.

— Лишнего не передам, а что следует, изволь получать до копейки. На этот счет я со всяким моим удовольствием… Завсегда каждому готов, — важно и напыщенно проговорил Марко Данилыч, спесиво оглядывая по сторонам сидевших и стоявших.

— Разве что так, — прищурив глаз и глядя в лицо Смолокурову, молвил Чубалов. — А то ведь, ежели правду сказать, так больно уж вы стали прижимисты, Марко Данилыч.

— Что ты городишь? — громче прежнего заговорил Смолокуров. — Кто тебе такие речи довел про меня — наплюй тому в глаза.

— Не попадешь, Марко Данилыч, никак не изловчишься… Как самому себе в глаза можно плюнуть? — усмехнулся Чубалов.

— Что еще такое загородил? — с досадой молвил Марко Данилыч.

— А Марка-то Евангелиста с Евдокией забыли?

— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого хочешь, всяк тебе скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?

Видит Герасим Силыч, что совесть у Смолокурова под каблуком, а стыд под подошвой, ничего ему в ответ не промолвил.

— Каких же во имя требуется? — спросил он у Смолокурова.

— Пиши, записывай, — стал высчитывать по записке Марко Данилыч. — Восьмнадцать спасов — какие найдутся, таких и давай: иседниц, и убрусов, и Эммануилов [340] .

Богородиц тоже восьмнадцать, и тоже какие найдутся — все едино… А нет, постой… отбери ты побольше Неопалимой Купины — знаешь, ради пожарного случая. Авось при ней, при владычице, разбойники опять не подожгут у меня работной избы [341] ; Никол восьмнадцать положь да подбирай так: полдюжину летних, полдюжину зимних, полдюжину главных [342] .

Останные три дюжины с половиной каких знаешь, таких и клади… Нет, постой, погоди… набери ты мне полторы дюжины мученика Вонифатия, для того, что избавляет он, батюшка, угодник святой, от винного запойства… В каждой избе, в каждой светелке по Вонифатию поставлю. Потому народ ноне слабый, как за работником ни гляди — беспременно как зюзя к вечеру натянется этого винища. На любого погляди вечером-то — у каждого язык ровно ниткой перевязан, чисто говорить не может, а ноги — ровно на воде, не держатся.. Вон и тогда, и на Фоминой-то, спьяну ведь избы-то у меня спалили… И себя, дурачье, не пожалели, живьем ведь сгорели, подлецы… Им-то теперь ничего, а мне убытки!

— Моисею Мурину от винного запойства тоже молятся, — вступил в разговор Иванушка.

— А я и не знал, — молвил на то Марко Данилыч, обращаясь к Герасиму Силычу. — Вонифатиево житие знаю, не раз читывал… А Моисею-то Мурину почему молиться велят?

— И он потому же, — свое продолжал Иванушка. — Сказано в житии его: «Уби четыре овцы — чужие, мяса же добрейша изъяде, овчины же на вине пропи».

— Верно? — спросил Смолокуров у Чубалова.

— Верно, — ответил он.

А Иванушка с полки книгу тащит, отыскал в ней место и показывает Марку Данилычу. Тот, прочитавши, примолвил: