Чтение онлайн

Штурман то и дело смотрел на часы. И я тоже. Дальнейшее ожидание момента всплытия становилось уже невыносимым. Все стремились чем-то заняться. Нам явно недоставало выдержки. Мне хотелось подняться в рубку и осмотреться в перископ раньше времени. Сдерживало лишь сознание того, что именно здесь, как нигде, нужна выдержка, и я ждал, мучительно борясь с собой. Годами воспитывается это качество у командира-подводника, и не столько годами, сколько опытом. Все действия командира в бою должны быть подчинены здравому смыслу и расчету, но какой ценой это дается!

Между тем подводная лодка, крадучись, медленно углублялась в фиорд. Стрелка корабельных часов равнодушно подходила к назначенному моменту. Наконец наступило время всплыть. Боцман, исполняя команду, быстро раскрутил штурвальные колеса горизонтальных рулей и переложил рули на всплытие. Стрелка глубиномера сдвинулась с места и, набирая ускорение, поползла к цифре шкалы, отмечающей перископную глубину.

Я находился в рубке. Взгляд мой был прикован к контрольным приборам. Стрелка глубиномера остановилась на заданной глубине. Я с силой, больше чем достаточной, нажал электрическую кнопку, и перископ с шумом пошел вверх. Шум был обычный, но в эту минуту он почему-то остро резал ухо.

Мы больше всего опасались, как бы еще какое-нибудь течение не отнесло нас к берегу, как это было в первый раз, поэтому, быстро осмотревшись в перископ, я прежде всего определил наше место и расстояние на глаз относительно берегов и сообщил необходимые данные штурману для прокладки пеленгов на карте.

Справа и слева от нас в двух или трех кабельтовах возвышались обрывистые, двухсотметровой высоты, угрюмые скалистые берега. Ощущение было такое, будто мы находимся в глубоком ущелье. Фиорд среди таких громадных берегов казался еще более узким, чем он был на самом деле. Впереди выступал почти отвесный темный мыс. За этим мысом находилась гавань. На этот раз действительно место подводной лодки почти совпадало с расчетным.

Погрузившись на глубину, теперь более уверенно, но по-прежнему осторожно, мы продолжали свой путь туда, откуда можно было и не вернуться.

Прошло еще полчаса. Сейчас нетерпение вызывалось больше любопытством, чем тревогой. Я думал о том, что мы увидим в гавани, уже мало заботясь о последствиях. Из-за мыса открылась гавань. Теперь нельзя медлить.

— Аппараты — товсь! — скомандовал я, лихорадочно осматривая открывающуюся линию причалов. — Ни одного корабля! Неужели опять неудача? Меня охватывает злость, но надежда еще есть, так как вся гавань еще не открылась. Виден только ее южный берег: пустой причал, немного в стороне от него, на возвышенности, белая гостиница. По рассказам разведчиков, здесь живут немецкие офицеры. И вдруг кровь приливает к голове; у открывшегося вдруг западного причала, тесно прижавшись друг к другу штевнями, стоят два транспорта: один с белой палубной надстройкой — товаро-пассажирский, другой — грузовой. На гафелях красные флаги с черной свастикой в белом круглом поле.

— Транспорты! — крикнул я.

Не отрывая глаз от перископа, приказываю ложиться на новый курс. Лодка делает циркуляцию вправо. Крест нитей в поле видимости перископа медленно наползает на нос переднего транспорта…

— Пли!

Прицельная линия коснулась носа второго транспорта.

— Пли!

Два сильных толчка. Это из аппарата вышли торпеды, и тут же по курсу, как голубые стрелы, следы торпед пересекли поверхность воды.

Дело сделано, теперь — назад. Скорей назад. Нельзя терять ни секунды.

— Право на борт, средний ход. Погружаться на глубину! — летят одна за другой команды.

Точно срабатывают механизмы под энергичными руками исполнителей. Надо как можно скорее уйти на глубину, лечь на обратный курс.

«Скорей, скорей!» — в голове одна мысль. Смычков не отрывает глаз от контрольных приборов. Он чувствует ногами поведение корабля. Время от времени правой рукой делает своеобразные знаки — «команды». Их может понимать только Тюренков, он внимательно следит за каждым движением своего командира, одной рукой ловко управляет реостатами помп, другой безошибочно открывает или закрывает нужный клапан на магистралях. В эти напряженные минуты он напоминает виртуозно играющего пианиста. В сложном лабиринте трюмной водяной системы уверенно и быстро направляет потоки воды по нужным каналам. Растеряйся он и открой тут же рядом расположенный, такой же по виду клапан — и все будет испорчено.

— Лодка погружается! — тяжело дыша от недостатка воздуха, докладывает боцман Хвалов, управляющий рулями глубины.

— Загнали наконец, — облегченно вздохнув, говорит Смычков, чувствуя, как лодка послушно идет на глубину.

В центральном посту снова стало тихо. Но вот до нашего слуха донеслись два глухих взрыва. И почти сразу же словно кто-то охотничьей картечью обсыпал корпус лодки. Это нас настигла взрывная волна.

— Наши торпеды, — услышал я голос мичмана Иванова из первого отсека.

И хотя все понимали отлично, что борьба еще не кончилась и еще неизвестно, как все обернется, но это была победа. В отсеках раздались ликующие голоса, люди были возбуждены.

Лодка легла на обратный курс, я приказал увеличить ход до среднего. Конечно, было бы лучше увеличить его до полного, но на это я не мог решиться: неизвестно, что ждет нас впереди, нужно экономить электроэнергию.

Шло время, а преследования не было. Возбуждение немного спало. Уже слышались разговоры о том, что мы, видимо, отделаемся очень легко, что наш удар был настолько внезапным для противника, что он до сих пор не может прийти в себя и собраться с силами Для контрудара. Матросы шутили по поводу того, что слишком переоценили ожидаемую опасность. Черт-де оказался не таким уж страшным, каким мы сами размалевали его в своем воображении. Те, что раньше держались нарочито бодро, теперь кичились этим, другие, которые не сумели тогда скрыть своей робости, сейчас скромно отмалчивались. Но настроение у всех заметно поднялось. Стало даже шумно, но я умышленно не препятствовал этому. Подымающееся настроение придавало людям новые силы, которые могли понадобиться, кто знает, быть может, в самое ближайшее время.

Лично я не разделял общего веселья. Мне было хорошо известно, что противник в Петсамо достаточно опытный. Ему уже приходилось иметь дело с советскими подводными лодками, и я считал, что молчание это неспроста. В гавани, безусловно, были какие-то средства для преследования нашей лодки, в перископ я не обнаружил их, да и некогда было заниматься их поисками. Но они могут появиться. И где, интересно, мы будем в это время? Вот какие вопросы волновали меня в эти минуты.

Я не высказывал вслух своих сомнений, чтобы не нарушать короткую передышку и не приковывать внимания к опасности. Люди не знали обстановки над водой и все больше верили в счастливый исход дела, а это уже отдых, пусть короткий, но отдых, который сейчас был очень нужен.

Я спустился в центральный пост и подошел к Щекину. Нагнувшись над своим столом, он аккуратно наносил на карту наше местонахождение. Делал это он почти каждые десять минут.

— Где мы сейчас находимся? — спросил я у него.

— Как раз на середине фиорда, — ответил Щекин.

Мы подходили к самой узкой части фиорда. Пройти бы ее, успеть бы!

А в отсеках становилось все оживленнее. Совсем забыли об опасности. Смычков, сидя в центральном посту рядом с боцманом, мечтал:

— Поросенка бы сейчас с гречневой кашей… Как ты думаешь, Леша? — громко смеясь, обратился он к Щекину.

Щекин облокотился на штурманский стол, стоит в невозмутимо спокойной позе и, кажется, не слышит его. И только после паузы говорит:

— На это я тебе потом отвечу…

Мичман Иванов, не теряя времени, уже вовсю орудует на камбузе. Он открыл кастрюли на пробу, и из отсека потянул запах свежих щей. А все изрядно проголодались. Уже начинал ощущаться и недостаток кислорода, однако ощущение голода пока было сильнее. Но это ненадолго. Кислородный голод пересиливал. Дышать становилось все труднее. Отдано приказание избегать лишних движений. Всякая физическая работа, даже небольшая, увеличивает расход кислорода. Запустить кислородную систему мы не решались, чтобы шумом механизмов регенерации воздуха не обнаружить себя.