Чтение онлайн

То ли действительно «патриотическая» речь генерала тронула сердце георгиевцев, то ли поняли они, что сопротивление бесполезно, видно такова казачья доля, покричали еще, посудачили и уехали в свою станицу...

И вот началось. У кого дома были из крепких бревен, в семьях мужской силы побольше, коней вдостаток, те разбирали свои строения, грузили на телеги и переезжали на отведенные Чайковским позиции. У кого ма-занушка из мелкого леса, продавали «на корню» за бесценок. А потом, ближе к осени, после сбора урожая мимо Константиногорской крепости потянулись обозы с пожитками, семьями — позади гнали коров и овец. За год на новой земле обозначились контуры будущих станиц Ессентукской и Кисловодской. Георгиевцы осели не доезжая Константиногорки, разбили лагерь на правом берегу Подкумка, южнее горы Горячей...

Петя, сын Чайковских, или, как его называли в крепости, Петушок, рос на воле. Часто убегал в Солдатскую слободку играть с ребятишками в бабки, чехарду и «набеги». С солдатской ребятней ходил в Татарскую слободку. Летом в жаркие дни купались в Подкумке, удили рыбу, бегали по берегу, валялись в густой пахучей траве.

Ватажка русской и горской ребятни, до черноты загорелая, босая, словно табунок резвых жеребят, с ут-

pa до вечера носилась в поле, на широком раздолье. Кони паслись тут же, рядом, на лугу. В полдень ребятишки бежали к табуну. Каждый выбирал себе скакуна, клонил к земле голову лошади, взбирался по гривастой шее на спину и с гиканьем, свистом мчался к реке на водопой...

Супруги Чайковские любили выезжать на прогулки в окрестности Машука. И брали с собой Петушка. Еще с пеленок они приучали его к верховой езде. В три года он уже сидел перед отцом на специальном маленьком, с крохотными стременами седелышке, приделанном к луке большого седла. Вначале ездили шагом и отец наставлял: «Держи корпус прямо, гордо. Из левой руки повод не выпускай». Потом рысью: «Не

болтайся в седле. Пружинь на стременах». Затем — галопом.

В шесть лет Петя имел уже своего коня и гарцевал по-взрослому, как настоящий всадник. Одет был в сшитую матерью черкеску с газырями на груди, с кинжалом на поясе, правда, деревянным.

В десять лет носил на поясе настоящий кинжал. Изредка, украдкой от отца цеплял на бок офицерскую саблю и выезжал за крепость, где его поджидали друзья на лошадях. Конная ватага мчалась к Подкумку играть, «кто ловчее». В то время константиногорская ребятня изображала из себя то казаков, то горских джигитов. Подражая им, ребята состязались в умении «провалиться сквозь землю». Кто-то один выскакивал вперед, влетал на скаку в кусты, петлял там, заметая следы. Спешившись, заводил коня в чащу, опускал его на землю, забрасывал травой и ветками и сам прятался, а другие искали.

У Петушка было два друга: двенадцатилетний сын Елисея Серебрякова Мотька и Пашка Александровский, сын протопопа Малахия. Первого он уважал за необычную смелость и смышленость — лучше его никто не умел прятаться в кустах; второго жалел за то, что Пашка был беспомощен: и коня ему оседлай, и помоги сесть. Петушку приятно было покровительствовать слабому.

Однажды юный Чайковский предложил дружкам устроить состязание в рубке лозы.

— А чем состязаться? Где шашки?—спросил Мотька Серебряков.

?!

— А вот одной. Попеременке!—показал Чайковский отцовскую саблю. Нарезали кинжалом охапку ивовых прутьев, на ровной площадке воткнули десять вешек, одна от другой шагов на пятнадцать. Первым важно с сосредоточенным видом выехал на рубку Петушок. Стараясь подражать взрослым, он лихо, со звоном выхватил из ножен саблю, поднял ее, сверкающую на солнце, над головой, пустил коня вскачь, стремительно подлетел к вешкам, ударил первую и переломил посредине, но второй скользнул лезвием сабли, третью свалил, смял и остальные. Это считалось величайшим позором, и дружки, смеясь, закричали:

— Позор! Позор!

Показать, как правильно рубят лозу, вызвался Мотька, белобрысый с копной нечесаных волос и долговязый не по годам. Он отъехал шагов на сто, пришпорил голыми пятками коня, понесся и каким-то неуловимо-ловким, стремительным ударом срубил вершину первой лозы, потом второй, третьей. Точно бритвой срезанные прутики торчком втыкались острым концом в землю рядом с основанием вешки.

— Вот как по-настоящему-то, по-казацки! Резко, с потягом на себя!— хвастался Мотька.

Петя решил повторить. Первая лоза была срублена по всем правилам й под крики: «Здорово! Молодец!», подлетел ко второй, и тут произошло ужасное — сабля смахнула конец уха лошади.

Юный казак остановил коня, спрыгнул. Выхватив носовой платок, стал вытирать кровь, заливающую большой, влажный глаз и жарко дышащие, мягкие ноздри коня. Ребятня окружила его, испуганно таращась-

Приехав домой, мальчик пришел с повинной к матери. Татьяна Петровна покачала головой:

— Ай-ай! Что ты наделал! Испортил коня! Пойдем я посмотрю.

Пришли в конюшню. Чайковская осмотрела ухо лошади— вокруг раны уже роились мухи. Мать сходила в дом, там сшила чехольчик, принесла из кладовки пучок засушенных листьев подорожника, заварила их кипятком. Врачеванию травами ее научила мать казака Гагаркина, у которого воспитывалась. Зная свойство трав, она собирала их, высушивала, хранила в раз-: ных мешочках, лечила семью. Теперь коричневым отваром, принесенным в кружке, она тщательно промыла раненое ухо лошади, приложила сморщенные разбухшие листья к больному месту, надела на ухо чехольчик, сказав:—Через неделю рана затянется.

Вечером из Кисловодска приехал отец. Мать велела сыну честно признаться. Петя рассказал о том, что он натворил. Глаза Чайковского загорелись гневом.

— Петр Семенович, не волнуйтесь! Рана пустяшная,—пробовала загладить вину сына мать.

— Милостивая государыня, вы балуете сына. Он вырастет у нас разбойником. Сегодня коню ухо отрубил, завтра человеку снесет голову. Я за свою службу не пролил не единой капли человеческой крови!—рассер-женно сказал отец.

— Вы же строитель, потому и не пролили. А Петушок хочет быть джигитом, воином!

— Нет, сударыня, такому не бывать. Я строитель, моя совесть перед людьми чиста, и сын пусть продолжит мое дело. Это в тысячу раз человечнее, чем рубить чужие головы. Учиться ему надобно!—отрезал отец...

В чине подполковника Чайковский вышел в отставку и уехал с семьей в Петербург: пора было отдавать сына в военное учебное заведение, делать из него настоящего офицера...

Новый комендант Константиногорского гарнизона майор Маслов, начинающий полнеть энергичный молодой человек, развернул было строительство в Кисловодске. Не хватало мастеровых, материалов, к тому же поступил приказ создать временный палаточный лазарет для лечения раненых и больных Кавказской армии, сражавшейся с персами, и строительство в верховье Подкумка заглохло.