Чтение онлайн

– Позволено мне будет узнать, зачем вам это понадобилось?

– Конечно! Дело в том, что наш виконт попал в одну историю, впрочем, он сам вам всё расскажет.

Виконт было нахмурился, но маркиз напомнил ему о том, что мне надо продемонстрировать его манеру говорить.

– История, милейший, в сущности, очень проста. Сегодня утром я подрался на дуэли и был ранен в ногу. Рана пустяковая, и всё же на выздоровление потребуется время, дней пять, не меньше. А послезавтра мой дядя устраивает бал, моё присутствие на нём является обязательным. Если я не приеду или он узнает о дуэли, мне не поздоровится. Маркиз любезно подсказал выход из создавшегося положения. Вы вместо меня поедете на бал, пробудете там около часа или двух, я всегда так поступаю, и, не прощаясь, исчезните. Подобные вещи я позволяю себе частенько, никто не удивится. Затем вы вернетесь сюда и получите деньги.

Виконт поведал всё это легкомысленным тоном, словно речь, действительно, шла о пустяке. Однако, я так не считал.

– Постойте, господа! Хочу заметить, что ваш план хорош только в теории. На самом деле всё не так просто. Я могу не знать какой-либо мелочи, и этого будет достаточно, чтобы меня раскрыть. Вы представляете, сколько всего мне надо будет запомнить за два дня? Это невозможно!

– Почему же? – возразил мне виконт. – Я на балах танцую, а не устраиваю философских диспутов и тем более не завожу ученых бесед. К тому же, достаточно сделать вид, что вы не в настроении, и знакомые станут сторониться вас как чёрт ладана, – при этих словах он усмехнулся.

– Я готов подтвердить слова вам Сен-Жана, – тотчас заявил маркиз. – У него особая репутация. И потом, не забывайте, я ведь буду на балу рядом с вами и помогу, если что. Право, вам стоит лишь как следует постараться, а мы хорошо вам заплатим. Что скажете о ста луидорах 5 ? За часовую работу? Причём задаток вы получите прямо сейчас. Ваш ход, господин Деломи.

Он говорил так, будто у меня был выбор. Огласка той давней истории в Буа-Лози, которой мне пригрозили, делала его эфемерным. Да и деньги лишними не бывают.

– Согласен, – сказал я без долгих раздумий.

– Уверяю вас, молодой человек, вы не прогадаете.

Де Шартр бросил на стол прямо передо мною кошелёк из зелёной замши.

– Здесь ровно половина суммы, остальное – по завершению дела.

Я небрежно вытряхнул несколько золотых монет на ладонь, затем ссыпал их назад.

– Если с оплатой всё в порядке, то осталось оговорить детали, – улыбнулся маркиз, но улыбка вышла приторной и оттого неприятной. Тогда я не обратил на это внимания, ведь золото обладает свойством затуманивать разум.

– Завтра в полдень, – сказал маркиз, – вам в гостиницу передадут костюм для примерки. Надо, чтобы он сидел на вас безукоризненно. Портной, который принесет его, знает, как исправить недочеты. И помните, вы можете нести любую чушь при условии безукоризненности манер.

Я понял его слова, как предложение продемонстрировать мои способности. Что же, я был готов к этому испытанию и показал товар лицом. Поднявшись, я прошёлся по комнате прыгающей походкой виконта и произнёс несколько фраз его ленивым жеманным тоном, растягивая гласные.

– Поразительно! – восхитился де Шартр. – Я рад, Антуан, что вы оказались даже лучше, чем ваша репутация.

Виконт также признал мое сходство с оригиналом, но менее восторженно. Он соизволил сделать мне несколько замечаний для уточнения образа.

– Прощу вас отныне соблюдать осторожность, – напутствовал маркиз перед моим уходом. – Только полное сохранение тайны принесёт успех нашему предприятию.

В день, когда мне нужно было заменять виконта на балу, в театре разучивали новую пьесу. Она принадлежала перу модного в последнее время парижского автора, пишущего под именем Анри Дефорж, и была прислана оттуда совсем недавно. Хотя большинство его пьес не проживали больше одного сезона, господин Бургони, стремясь из всего извлекать прибыль, включал некоторые в репертуар своего театра. Эта называлась «Вознаграждённая добродетель» и слезливо повествовала о мытарствах одной бедной сиротки и об осаждающих её соблазнах. Истины ради, скажу, что в ней присутствовали две-три сильных сцены, могущие иметь успех у публики, но в целом она была откровенно слаба. И всё же новизна и некий парижский флёр, а тем более дешевизна постановки делали пьесу желательной для нашего хозяина. Репетицию назначили на десять часов утра, но началась она значительно позже, как, впрочем, и всегда. Сегодня задержка была вызвана распределением ролей, вызвавшим склоку между Соланж и наступающей ей на пятки Джульеттой Паратти, двадцатилетней актрисой итальянского происхождения, которой покровительствовал сам Бургони. И не удивительно, «итальяночка» была одинаково хороша, в чьей бы постели не находилась. Последний месяц она согревала её для некого тайного покровителя, как в своё время делала это для старины Жерома. Обе актрисы очень хотели играть сиротку, но победила Соланж, которая имела «постельного» заступника в более высоких сферах. По слухам ей симпатизировал сам интендант, мрачный, украшенный подагрой тип, считавший хорошим тоном иметь в любовницах актрису. Мне же на этот раз досталось роль соблазнителя, небольшая и очень мерзкая. Зато в ней было что играть, и я не стал отказываться. Да и надо добавить, что мысли мои блуждали вдалеке от театральных дел, вечером мне предстояло сыграть куда более серьёзную роль. Не то чтобы я боялся, нет, скорее меня одолевало вполне понятное беспокойство, не давая сил сосредоточиться ни на пьесе, ни на спорах вокруг неё. Хорошо ещё, что Клодетта надулась на меня и потому не вилась рядом как обычно. Безучастный ко всему стоял я за кулисами, пока медвежий рёв дядюшки Бургони не заставил меня встрепенуться и поспешить на сцену.

– Антуан! Что ты копаешься, бездельник. Уже твой выход!

– Я здесь, здесь, – успокоил я его и принялся громко читать слова роли, краем глаза наблюдая, как свекольный цвет сходит с лица мэтра. Бургони никогда долго не сердился на меня и относился мягче, чем к другим из-за моего отца.

Когда-то давно, во времена их молодости, они вместе колесили по стране с бродячей труппой и были большими друзьями. Я ведь происхожу из потомственной актёрской семьи. Этим ремеслом занимался ещё мой дед, ушедший в пятнадцать лет из родной деревни с повозкой комедиантов, спасаясь от чумы, умертвившей всю его семью. И мой отец провёл всю жизнь на подмостках, только умер он не на сцене, как великий Мольер, а при более прозаических обстоятельствах. Его унесла сильнейшая простуда, когда мне было девятнадцать. Матери своей я не знал вовсе, так как оказался нежелательным результатом тайной любовной связи моего отца и одной знатной дамы, чью тайну он так и унёс с собой в могилу.

По скупому рассказу отца, меня доставили к нему под покровом ночи, в колыбели с двумя кошельками по бокам, набитыми золотом. Как он сам мне признавался, тогда мое появление повергло его в ужас. Бродячий актер, перекати-поле, и вдруг новорожденный ребенок, которого надо кормить и обихаживать. Было от чего потерять голову, особенно если тебе нет и тридцати. Но что было делать? Он нанял кормилицу, а в няньках у меня была вся женская часть их труппы. Меня, бывало, передавали из рук в руки во время спектакля, так что я вырос за кулисами в прямом смысле этого слова. Никто в труппе не знал, чей это ребенок. Отец сам пустил слух, что моя мать цыганка, бросать детей было у этого племени в заводе.

Отец женился через два года после моего рождения, скорее всего для того, чтобы создать для меня хоть какое-то подобие семейного уюта. Его избранницей стала актриса его же театра. Вот так вышло, что мамой я называл мачеху, женщину добрую и весёлую, относившуюся ко мне с любовью и добротой. Она рассказывала сказки, потом читала наизусть пьесы, которые я запоминал и мог произносить целые монологи, даже не понимая их содержания. Я очень к ней привязался. Но, когда мне было семь, она умерла при тяжёлых родах вместе с новорождённым, и я оплакивал её как родную мать. Больше отец не женился, решив, что хватит испытывать судьбу. Много позже я стал приставать к нему с вопросами о моей настоящей матери. Он лишь сказал, что она была замужем и не могла оставить меня себе. Сам я смутно помню, что года в три-четыре меня привели раз к женщине, сидевшей в красивой карете, которая прижала меня к себе, долго целовала и плакала. А потом дала огромную корзину со сладостями и на дне ее я нашел часы, богато украшенные золотом и серебром. Да, я был бастардом, и в моих жилах текла дворянская кровь. Но если отцы еще имели возможность при желании признать своих внебрачных детей, то матерям такой путь был заказан.

Уже позже, научившись читать, я прочитал выгравированную на часах надпись: «Бедному брошенному ребёнку с мольбой о прощении». Вот так получилось, что кроме часов, от матери у меня не осталось ничего. А нет, вру! Еще она подарила мне природное изящество, тонкую кость, черные глаза и то, что называют породой. В детстве взрослые доводили меня шутками, что я не мою глаз, оттого они такие черные. Зато, когда я вырос, мало кто из женского пола мог остаться к ним равнодушным. От отца же я взял природную крепость и силу, способность к различного рода физическим упражнениям, а также характер и неусидчивость, не могу долго сидеть на одном месте.

Большую часть денег отец сумел сохранить, чтобы в будущем дать мне образование в коллеже иезуитов. Я провёл в нём пять лет, обучаясь латыни, языкам, математике и истории. Сейчас, когда прошло всего три года, как орден изгнали из Франции, я стараюсь реже упоминать, в чьих стенах получил образование.

В шестнадцать лет отец отправил меня в Орлеан, учиться в тамошнем университете на факультете права. Увы, я продержался лишь четыре семестра, был выдворен вон и явился к отцу. Напрасно тот старался склонить меня к какому-нибудь другому более уважаемому и доходному ремеслу. Театр был моим домом, я в нём вырос и ничего иного для себя не желал. И тогда он стал учить меня всему, что знал сам. К тому времени он имел свою труппу, но не был владельцем театра как Бургони, а только наемным антрепренером. Так я стал актером его труппы и был полностью счастлив, пока сильнейшая простуда не свалила моего отца в постель, с которой он уже не поднялся.