Чтение онлайн

– Ну, здравствуй, Антон! Рад тебя видеть, если и не в добром здравии, то хотя бы живым, – сказал он, одновременно взявшись за крылышко и посасывая его.

– Ишь, вон и рана на голове! Не болит? И то ладно! Слышал я от Шепелева о твоих приключениях. Скажу, что ты не иначе как в рубашке родился! Один шанс из сотни, да что из сотни, из тысячи у тебя был живым из такой передряги выбраться. Любит тебя удача, любит! Счастливец ты, ротмистр! Донесение тобой доставленное я прочитал. Коробьев, на каждый свой чих реляцию шлет, его послушать, так у самозванца и войск столько нет, сколь он в боях истребил. Ну, да хватит ему разбойничать, повезешь мой приказ идти на соединение, нам нужны силы для снятия осады с Оренбурга, – генерал недовольно поморщился. – На словах же передай, что пусть остережется. Мансуров днями на Старо-Московской разбил отряд атамана Агапова, остатки его воинства ему навстречу побегут. Пусть примет их как положено, патронов не жалея.

Князь Петр облизал жирные губы и пригубил из серебряного же ковшика вина. Я стоял истуканом подле стола, давно уже отучившись удивляться манерам русских вельмож. Чувство превосходства перед другими они, верно, впитали вместе с молоком крепостных кормилиц, и генерал был еще одним из лучших из тех, кого я встречал. Наоборот, я не мог не полюбоваться своим командиром, настолько хорош он был с еще непричесанными после сна волнистыми каштановыми волосами, с изогнутыми орлиными бровями и глубоко сидящими крупными карими глазами. Голицын был старше меня двумя годами, но выглядел молодо и по праву считался редкостным красавцем.

– А садись-ка и ты со мной, ротмистр, – сказал вдруг князь Петр, – в ногах правды нет, да и подкрепиться тебе не мешает.

– Спасибо, ваше превосходительство. Я, право, уже ел сегодня, – из вежливости стал отнекиваться я.

Но Голицын настоял. Забегая вперед, скажу, что был у князя всего один серьезный недостаток – вспыльчивость сверх меры, во время которой выказывал он свой горячий и необузданный нрав. Однажды я был свидетелем подобной вспышки. И, поверьте, десять раз подумал бы, прежде чем противоречить князю. Но нападали на него и приступы доброты. Вот тогда не сыскать было лучшего благодетеля. Приглашение оказалось неожиданным не только для меня, но и для штабной свиты. Гнев генерала был редким явлением, но уж тогда доставалось всем, а своим еще и поболее. И все равно, я не жаловал тех лизоблюдов, кто старается быть поближе к важным особам. Наградами они были богаче строевых офицеров, но за редким исключением не стоили и одного доброго слова. И если мне представилась возможность утереть им нос, я упускать ее не стал.

Не чинясь, я медленно стащил замшевые перчатки, сбросил в услужливые руки денщика многострадальный ментик, уселся за стол напротив князя и под обстрелом завистливых глаз, попросил кусок мясного пирога. Мне налили стакан мозельского вина, князь предпочитал Германию Франции, и мы выпили за обоюдное здоровье. Я ел с удовольствием, а когда насытился, генерал, перейдя на французский язык, стал расспрашивать меня об отношении к русской зиме, и как нельзя к месту поведал о замерших в степи путниках во время бурана, ожидая моей реакции. Я невозмутимо выслушал его и в свою очередь рассказал о снежных лавинах в альпийских горах, хоронящих под собой целые селения. Князь понял мой намек и, смеясь, заметил, что меня трудно удивить. Насколько я знал Голицына, он посадил меня за свой стол не просто из-за каприза, и оказался прав в своем предположении. После десерта генерал отправил свиту и денщиков от стола, но меня не отпустил, а вместо этого попросил рассказать о пленении во всех подробностях. Слушал меня очень внимательно, задавал уточняющие вопросы. Когда я завершил свой рассказ вызволением из плена карабинерами, князь с минуту помолчал, катая по столу хлебный шарик, и, наконец, сказал:

– Есть любезный Антон Петрович, одно обстоятельство, коим я желал бы с тобой поделиться, но знай, то государственный секрет, и ты обязан будешь хранить его под страхом смерти. Уповаю на то, что ты и прежде оказывал тайные услуги государству нашему, да и сама судьба тебя к этому делу пристегнула. Впрочем, ежели не хочешь ты к нему касательство иметь, можешь отказаться, не обижусь. Что скажешь?

– Вы интригуете меня, господин генерал. Конечно, я обязуюсь сохранить все в тайне, и готов вас слушать, – отвечал я.

– Касается это твоего поляка. Карабинеры при обыске его тела нашли зашитое под подкладку кафтана письмо. Написано оно по-французски. Ты сказал давеча, что шляхтич будто чего ждал от тебя, так?

– Показалось, что так.

– Добро! Тогда пойдем, ротмистр, в мой кабинет, дальнейшее – не для лишних ушей.

Мы с генералом встали из-за стола и прошли в одну из комнат для именитых гостей, где устроился князь. Здесь к нам присоединился, вызванный Голицыным, высокий, молодой, лет двадцати пяти – двадцати восьми офицер в егерском зеленом мундире, при шпаге и в напудренном парике, точно с бала. Горжета 8 , по которому определялся в русской армии чин, на нем не было. К слову сказать, подобная небрежность встречалась сплошь и рядом, многие офицеры ограничивались в походе лишь офицерским шарфом, вешая горжеты только на парады и смотры. Впрочем, меня это мало касалось, так как гусары не носили горжетов вовсе.

– Знакомьтесь, господа!

– Ротмистр Изломин Антон Петрович, – представился я первым, так как был в меньшем чине.

– Премьер-майор Заблудов-Глинский Платон Афанасьевич, – назвался егерь.

– Платон ведает у меня разведкой, дела такие в его попечительстве, – объяснил приход майора князь. – Ну, хватит вам столбами стоять, усаживайтесь.

Мы сели сбоку от генеральского стола на табуреты, украдкой осматривая друг друга. Премьер-майор, а следует отметить, что в русской армии чин майора имел две ступени: низшая – секунд, и высшая – премьер, был хорошего роста, широкоплеч и молодцеват. Лицо его выглядело бы привлекательным, кабы не самый простецкий широкий курносый нос, придававший его чертам некоторую грубоватость. Серые глаза смотрели пристально и, уверен, могли быть жесткими при необходимости. Я отметил спокойную уверенность, с которой этот Заблудов вел себя при генерале, и мундир из тонкого дорогого сукна, и начищенные ботфорты, стачанные явно по заказу, и чин, для меня пока недосягаемый. И поначалу даже невзлюбил его, этакого баловня судьбы. А вот у князя майор явно был в фаворе. Видно, напоминал его самого в молодые годы.

Что же такого высмотрел Заблудов, не знаю. Лицо его сохраняло суровое выражение. Могу лишь предположить, что и я ему ко двору не пришелся.

– Вот, прочти, – с этими словами князь подал мне бумагу, сложенную в четверо. Я осторожно развернул ее и увидел там несколько строк, написанных по-французски, и стал читать:

«Милый друг мой,

радуюсь полученному от тебя известию о благополучии и добром здравии общего нашего благодетеля. То, что собирается он в который раз передать нам помощь, достойно его благородства. Нам же лишним не будет. Уповаю на Бога и преданность сирых и убогих, кои преданны мне бескорыстно.

Не упрекай меня в лености и корысти, право же виной всему моя бесталанность. Для брата же твоего пусть сие послание станет словом привета.

Петр»

– Что скажешь, ротмистр, об сим послании? – спросил меня князь.

– Обыкновенное, казалось бы, частное письмо. Написано обиняками. Так пишут, когда корреспонденты не уверены в сохранении конфиденциальности. Но если знать обстоятельства, при которых оно попало нам в руки, становится ясным иносказательный смысл. Понятно, что написано оно, как бы от имени самозванца. Это он благодарит за обещанную помощь и утверждает, что народ ему предан.

– А как ты думаешь, Антон Петрович? Кем писано оно, французом или же нет?

– Трудно сказать, наверное, ваше сиятельство, – я покрутил письмо в руках и пожал плечами. – Написано оно без грамматических ошибок, но ведь многие российские дворяне язык наш в совершенстве знают. Подпись сделана латинскими буквами, а имя звучит по-русски. И если учесть то обстоятельство, что оно перевозилось тайным образом, надо полагать – это еще и тайный знак к какой-то встрече.

Генерал переглянулся с Заблудовым:

– И мы с Платоном к тому же выводу пришли, – заметил князь. – По всему судя, эмиссар от тех, кто кашу с бунтом заварил, прибывает. Не верю я, что никто из недругов российских к нему руку не приложил. Генералу Бибикову доносят, что в отрядах Пугачева много ссыльных поляков, они к нему добровольно переходят, услуги свои предлагают. А от поляков ниточка и далее потянется. Представляешь, какую ценность сие известие имеет? То-то, брат. Приказал я давеча майору допросить пленных. Докладывай, Платон, что узнать удалось.