На изнанке чудес
Шрифт:
Невзрачный, блёкло-серый день швырнули на землю, как половую тряпку, и даже не удосужились выжать. На взгорках, обнажая щетину прошлогодних трав, таял снег. Таяли призрачные надежды. Сурово и одиноко темнели сосны. С веток капала вода. А Пелагея бежала, не разбирая дороги, по льдистым тропкам. Поскальзывалась, падала, но каждый раз вставала и продолжала путь, ловя ртом холодный воздух. Если прогресс вернет друзей к жизни, она примет его с распростертыми объятиями. Лишь бы их еще можно было спасти…
Теора заламывала дрожащие руки, не находя себе места. Да ей и не было места в этом доме. Ни в доме, ни во всём Вааратоне. Кто кроме нее способен перепутать яд с целительным бальзамом?! Нет второй такой дурёхи на свете, как ни ищи.
Она подошла к дивану и нагнулась, проверяя у Юлианы пульс. Робея, попыталась нащупать ритм сердца на шее у человека-клёна. Вдруг он сейчас очнется, глянет с укором ей в глаза? Сладко потянется спросонья Юлиана? А потом они примутся опять о чем-то весело спорить, подначивать друг друга, продолжат мастерить летучую кровать. И окажется, что ничего Теора не перепутала и в склянке действительно было снадобье из верхних миров.
Нет, сердца не бились. По сосудам не бежала кровь.
Хрупкий стержень внутри у Теоры надломился. Таким, как она, нельзя ходить по земле. Умереть, чтобы искупить вину? Чем не выход!
Она склонилась над осколками кувшина. Обмакнула пальцы в лужицу, растекшуюся на полу. Ей наверняка хватит и нескольких капель.
Эремиор перехватил ее руку, когда она чуть было не совершила последнюю в жизни глупость.
Неотвратимо сгущалась тьма. Перепрыгивая с ветки на ветку, потерянно пищала синица. И как-то очень уж похоронно звучало в вершинах деревьев воронье карканье.
Холод пробирал до костей, и казалось, лесу не будет конца. Но вот впереди замаячила опушка, зажглись по ту сторону тракта первые фонари. Задыхаясь от бега, Пелагея едва не наскочила на Мерду, которая несла караул в ожидании очередной заблудшей жертвы.
— У-у-э-э-ы! — выдала Мерда и растопырила руки с узловатыми скрюченными пальцами. Мозаичное лицо-образина выражало тупую, бычью ярость. Из провала безгубого рта, как из зияющей раны, на Пелагею дохнуло смрадом застойных болот.
— Уйди, не до тебя сейчас, — устало отмахнулась она и обогнула нечистоплотное чудище. — Когда ты в последний раз зубы-то чистила?
Оставив ее размышлять над столь прозаичным вопросом, Пелагея припустила через тракт по растаявшей грязи.
В больнице, где работал доктор, керосиновые лампы чадили всего в нескольких окнах. Разбредались по домам последние пациенты: одни резво ковыляли на костылях, другие, бодро прихрамывая, при ходьбе опирались на клюку. А кто-то даже катил в дорогущем самоходном кресле на паровом приводе. Никому не хотелось стать ужином для Мерды.
Когда Пелагея, придерживаясь за бок, добежала до дверей госпиталя, небо над Сельпелоном огласил трубный глас неизбежности. Комендансткий час!
Если бы несколько полнолуний назад кто-нибудь сказал ей, что она по доброй воле отправится в больницу, где царствует прогресс и врачи в халатах, Пелагея непременно наградила бы «прорицателя» крепким словцом. Где же это видано, чтобы потомственная травница обращалась за помощью к отсталой медицине, которая вместо причин лечит следствия?! Да ей такая медицина как козе подкова!
Но сейчас в помощи нуждались ее друзья. Почва уплывала из-под ног и надеяться было не на кого.
Когда Пелагея вломилась к доктору в кабинет, тот как раз намыливал руки над раковиной и, насвистывая в усы, улыбался себе в овальном зеркале.
— Добрый вечер! На что жалуетесь? — дружелюбно поинтересовался он. Но стоило ему обернуться — и самодовольная улыбка мигом упорхнула. Теперь Пелагею сверлили взглядом заправского хирурга и патологоанатома по совместительству, который на досуге развлекается тем, что зверски расчленяет трупы. Она не удивилась бы, обнаружься в его саквояже мясницкий нож или парочка пыточных орудий.
Сомнений не возникало: доктор затаил обиду размерами с неприступный утёс. Сам он был столь же неприступен и суров.
— По какому поводу снизошли? — неприязненно осведомился он. Перекрыл кран, бросил в саквояж нераспечатанные пачки шприцов и с вызовом нацепил котелок на плешивую макушку.
— Я это… — Пелагея боролась с неловкостью и не знала, с чего начать. — Простите меня за всё! — неожиданно для самой себя выпалила она. — За то, что выставила вас за дверь. За то, что оскорбляла и назвала медицину никуда не годной.
Выжимать слезу не понадобилось. Дамочка неопределенного возраста с невыносимым характером и в крайней степени отчаяния разрыдалась прямо там, на коврике, обхватив оторопевшего доктора за ноги.
— Не представляете, сколько всего навалилось! — вдрызг расклеившись, причитала Пелагея. — Марту похитили, Юлиана и Киприан при смерти-и-и!
Она решила не тянуть и покаяться сразу во всех злодеяниях. Будто перед ней не доктор — судебный пристав.
— Пустила в дом трубочиста. Думала, исправится. А он меня отравить хотел. А я не усмотрела и…
— Трубочист-отравитель? Звучит оригинально, — отозвался эскулап и дернул жесткой щеткой усов. — Полно, вставайте уже! И прекратите плакать. Не выношу, когда при мне ревут!
— Как же так? — с детской непосредственностью поразилась Пелагея. Чтобы подняться с колен, ей пришлось дюйм за дюймом цепляться за его брюки. — Вы же врач! Разве не ваша обязанность принимать пациентов в любом состоянии?
— Не спорю, — ответил тот и скривился в неудачной пародии на улыбку. За много лет работы у него выработалась стойкая аллергия на капризы, истерики и скандалы. — А чего ж вы вся в грязи? И эти ссадины… Может, хоть средством каким обработаем?! — непритворно обеспокоился доктор.
— Там друзья мои умирают, — снова захлюпала носом Пелагея. — Умоляю, давайте поторопимся!
Врач засуетился. Скормил саквояжу какие-то настойки в блестящих пузырьках, схватил со стеллажа справочник и накинул на плечи мятый халат, впитавший неопознанные медицинские запахи.
— Пешком долго будет, — сказал он. — Поедем на больничном паромобиле.
Заметив, что Пелагея без верхней одежды, он подумал-подумал, сжалился и пожертвовал ей своё старомодное пальто с тремя рядами пелерин.