Чтение онлайн

Увидев её седую, он потерял свой обычный облик, сник. У него похолодели вмиг руки и ноги. Он не мог сдвинуться с места. Так они долго стояли, смотря друг на друга, словно пробуя себя на выдержку. Когда у Анны не осталось и следа сомнения в том, что это не сон, она произнесла: «Отец вернулся!» Только тогда Парфирий сделал первый шаг к ней. Шагая, немного наклоняя туловище, прихрамывая на один бок, он становился то ниже, то выше.

У Анны закружилась голова, она чуть не потеряла равновесие. Ей показалось, что он стал ниже ростом. Поняв, в чём дело, она двинулась к нему навстречу. Только сейчас, почувствовав вдруг юношескую силу, они бросились в объятья друг к другу. У Анны уже не было никакого страха и опасения за их будущее. Её сильный, надежный человек, веривший в их любовь, вернулся.

Вошли в дом все. Анна помогла Парфирию раздеться. Подвела к умывальнику. Посадила на кухне в красный угол. Он вынул кисет и курительную трубку с вырезанным на ней вычурным рисунком, набил доморощенным табаком – и заклубился дым по всей комнате.

Раньше, когда он курил, никто не замечал: или выходил во двор, или стоял на крыльце, или шел в сарай. Но сегодня он чувствовал, что наконец-то дома. В сторону стали уходить самые сильные переживания. Сейчас самым ярким пятном перед ним стояла Анна. Она достала из сундука чистую, выглаженную белую скатерть. Расстелила на столе. Положила буханку хлеба, поставила солонку с солью. И стало сразу празднично, уютно на кухне.

Парфирий давно, давно не ощущал, как по его телу разливалось блаженство. Она начала готовить обед. Ловкими и быстрыми движениями собирала на стол, что было в доме… Елена Васильевна с детьми отправилась топить баню.

Он смотрел на Анну, на её руки, лицо, плечи, на то, как она ловко, не торопясь, режет хлеб, кладёт соленья, приборы на стол, как она уверена в своих движениях. На печи варился чищеный картофель, посвистывал чайник, словно со всеми вместе приветствуя хозяина. Парфирий рядом с женой почувствовал тепло родного очага – вот чего не хватало ему все эти последние годы.

Обедали всей дружной семьёй. Пока обедали, обменивались краткими воспоминаниями, он рассказывал, как он добирался до дома. Баня к концу обеда уже истопилась.

Войдя в баню, Парфирий почувствовал жар, охвативший всё его тело. Анна окатила его водой. Сев на скамейку, он постоянно пытался брать Анну за руки, притягивая к себе, словно боялся, что она куда-то исчезнет. Положив его на полок Анна начала хлестать его берёзовым веником по спине, приговаривая шутливо: «Вот тебе за то, что ни прислал ни одной весточки». А он лежал и улыбался, испытывая огромное удовольствие: наконец-то дома, и рядом его любимая жена. Только сейчас он понял, сколько прошло времени впустую, сколько бед он пережил. Лицо его сделалось серьёзным, и он произнёс: «Анна, дорогая моя, об этом позже и всё по порядку, а сейчас мне очень хорошо, что ты у меня есть, и мы снова вместе».

После бани Парфирий уселся на кухне. Взял на колени всех детей, прижал их и постоянно говорил: «А выросли-то как! Как выросли!!..» Как будь-то других слов и не знал или позабыл за годы войны. У него на глазах наворачивались слёзы, которых он старался не показывать. Это были слёзы счастья, отцовской любви и долгой тяжелой разлуки с близкими.

Анна быстро подошла к ним, и стала уговаривать детей оставить отца: «Пусть он с дороги отдохнёт немного». Дети ушли. Анна положила мужа на кровать, на взбитые пуховые подушки и перину, застеленную простыней, искрящуюся белизной, накрыла одеялом.

Устав с дороги, он быстро уснул. Ей не хотелось оставлять его одного. Она села на край кровати и стала всматриваться в его лицо. Однако он тоже постарел, появилась седина, морщины – больно уж возмужал?!.. Так глядя на него, замечала, как на лице проступали оттенки заботы, порою он вздрагивал. Счастье проступало сильнее всего. Оно его лицу придавало светлый, ликующий облик. Порою двигал рукою, ногою и тихо звал: «Анна, Анна, ты где?» Она со слезами благодарности и счастья сидела около него, и ей совсем не хотелось уходить, хоть на миг оставлять его одного.

А в это время, во сне, молниеносно пролетала вся его жизнь вне семьи, и только он останавливался и старался подольше удержать моменты встречи с Анной, как сон быстро пролетал, уплывая. В мозгу появлялись всё новые и новые картинки бытия. Топот подкованных лошадей, выстрелы, от которых в мягкой и тёплой постели он морщился, вздрагивал, а когда проплывали картины встреч с Анной, детьми он, словно цепляясь за них поднимал руки, и постоянно крутилось в его голове: «Анна, не уходи, не уходи!» Его бросало то в жар, то в холод. Холодный пот выступал на лбу. Вздрогнув последний раз, он проснулся. Поднял глаза к потолку, обвёл взглядом комнату. Удостоверившись, что дома, спросил: «Анна, ты не уходила всё это время, была здесь? Я чувствовал во сне, что ты рядом и постоянно просил тебя: не уходи, не уходи»… Она ответила: «Ну, конечно. Я так соскучилась». Он нежно притянул её к себе и их тела слились в долгом поцелуе.

Анна встала рано, умылась, приготовила завтрак, но на стол накрывать не стала. Почувствовав её спешность, Парфирий вышел из спальни, а за ним высыпали один за другим все дети. Она пожелала всем доброго утра, и дети бросились к ней. Как всегда всех расцеловала, выпрямилась. Дети прижались к ней, и, положив руки им на головки, Анна произнесла: «Сегодня воскресенье, я решила, что мы пойдём в церковь всей семьёй. Надо обязательно отслужить благодарственный молебен за возвращение хозяина в дом. Наконец-то мы все вместе, начнём новую жизнь». – «Конечно, конечно!» – Из кухни вышла Елена Васильевна, сказав: «Чем раньше мы это сделаем, тем лучше».

Анна продолжала: «Мы ненадолго, всего на полчаса, а потом позавтракаем».

Ей всех уговаривать долго не надо было. Она много не говорила, не повторяла одно и то же несколько раз. В доме её понимали с полуслова, с полувзгляда. По нему они точно определяли, что им всем делать было надо… Радоваться ли, шутить ли вместе с нею – а если кто чувствовал себя виноватым, опускал голову низко и просил прощения. Она управляла глазами. В её глубоких синих глазах прочитать можно было всё: любовь, строгость, сочувствие, боль за других, нежность. Все её понимали. В них содержалось больше информации, чем в самой длинной фразе. Семья начала быстро собираться в церковь.

… Дети подрастали, становились хорошими помощниками в хозяйстве. Жизнь стала налаживаться, входить в нормальное русло. Но ненадолго. Так закончилась первая четверть двадцатого столетия.

Началась коллективизация. Парфирий со своей семьёй не хотел вступать в колхоз. Но приказу подчинился. Сдал в колхоз всё своё хозяйство: сеялку, плуг; из живности – скот, кур, уток, коров, лошадей. Тогда конфисковали всё.

Разрешили им в хозяйстве оставить две лошади, корову. Но в колхоз надо было вступать и вместе со всеми обрабатывать поля. Он не хотел. Его семья работала на своём поле, пока не отобрали.

Возвращаясь с поля, он по дороге размышлял. Нельзя так строить будущее… С такими делами и мыслями нельзя стремиться к лучшему. Говорят же все, должно хоть немного, да быть и частное хозяйство. Посмотрел он на своих лошадей и коров, отданных колхозу: бока ввалились, облезли. Плохо их кормят или загнали совсем… За скотиной уход нужен, и отдыхать давать, как человеку, иначе вон во что превратили… Падёж скота начался, а кто виноват?

Где-то глубоко в душе у него затаилась боль, жгучая тревога об утраченном, и одновременно – что-то другое, новое, смешанное с нетерпением. Когда это будет новое? Что оно принесёт? Пока прогресса не видно. Подождём… Но душа его не принимала покоя и требовала новых дорог. Раньше он знал что делать… а сейчас?! Он находился в поисках смысла. После войны, в относительно мирное время, проблема смысла жизни стала ещё актуальнее. Он не успел ещё сжиться с сознанием, что если не вступит в колхоз, ему угрожает смертельная опасность. Он не хотел мириться со смертью. Человеку дано природой бороться с препятствиями и выживать. Он должен бороться за продление своей жизни, жизни детей! Сейчас он был поставлен перед лицом исторической действительности. Продолжая философствовать, задавал себе разные вопросы. Почему ему, молодому человеку, не разобраться до конца, что происходит в жизни? В чём он сам заблуждается? Раньше, даже по молодости, заблудившись в лесу, всегда искал выход. То по тени от солнца, то искал северную сторону деревьев, где было меньше растительности, то по крикам людей определял, далеко ли от дороги… Выход всегда находил. Но теперь, штурмуя свои мозги, он не находил ответа. В данной ситуации была какая-то безысходность. Он должен был найти выход. Зачем приносить в жертву себя, детей? История, время обрекли его на жертву. Значит, приходилось срочно делать выбор. Общее – это не значит всё одинаковое. Каждый выбирает дорогу кем ему стать: садоводом, врачом, машинистом, трактористом. Но счастье должно быть у каждого. «Оставлю я эту философию посоветуюсь с Анной, что будем делать дальше»… Так он в думах возвращался из сельсовета, где ему только что пригрозили смертью, и не находил ответа на свои вопросы.

Но Парфирий был уверен в себе и знал, что место во вселенной занимает не напрасно. Таких людей уважают, с ними считаются. Цену он себе знал.

Он пришёл домой мрачный. Сел во дворе, закрутил самокрутку из газеты, как бывало на фронте. Покурил. Долго сидел в недвижимости. Анна ощущала его переживания. Всем своим видом он давал понять: что-то его мучает. Входить в дом не торопился.

Чтобы как-то разрядить обстановку, Анна взяла яблоки, помыла, положила в вазу и направилась к мужу. Подошла близко, проверяя его реакцию. Он не спеша взял из вазы яблоко, надкусил его. Тогда Анна села рядом. Он начал издалека, обратившись к ней: «Знаешь, Анна, нам предстоит в жизни решать с тобой сложнейшую задачу. Должны сделать серьёзный выбор, как жить дальше и где…» Анна заволновалась: «Где жить, какой выбор?» Парфирий выложил все доводы и свои философские мысли и сказал: «Я в тупике». Тогда Анна вкрадчивым тихим голосом спросила: «А это всё нажитое придётся бросать?» – «Другого выхода нет. Мы уже и так всё отдали в колхоз. Осталась одна корова да дом. А на лошадях мы уедем».

Анна молчала. От такого сообщения она долго в себя до конца прийти не могла. Да, она понимала, другого выхода нет. В голове у неё пронеслось: «Не зря Парфирий, видать, на днях в город Петропавловск ездил. Посмотрел на жизнь. Наверняка он уже и работу там подыскал».

Он прочитал её мысли. Продолжал: «Я и работу там подыскал. Разговаривал с начальником строительства. Он даже жильё пообещал. Сначала, может, и неказистое. Но как себя проявишь, мол… Но ты же меня знаешь…»

Говорил он неторопливо, словно выверяя каждое сказанное им слово о вещах ясных и одинаково близким до боли им обоим. Вспоминая заново всё вместе пережитое, они на том и порешили. Ждать у моря погоды нечего. Никто и ничто их теперь не остановит. Они ещё долго сидели на скамеечке в глубине двора, слушая шелест листьев тополей, плотно прижавшихся к забору и заслонявших собой небо. От цветов, посаженных по краям дорожки, и из сада доносился пьянящий запах. Тишину нарушило упавшее с дерева налитое позднее яблоко. От его удара о землю посыпались дозрелые сливы…

Ещё вчера они были жертвами войны, а сегодня стали изгнанниками. Им оставалось стремиться к чему-то новому. Найти какое-то новое укромное место на земле, где бы они могли обрести счастье, своё назначение.

Сложившееся решение сразу осуществить не удавалось. Трижды делали они попытку уехать, и трижды их всех возвращали назад со скандалом. Наконец предприняли последнюю попытку. Когда у них осталась только пара лошадей, уложив на телегу необходимые вещи, утром рано Парфирий посадил детей, Елену Васильевну – и поехали, закрыв дом и сараи. Евдоким Фёдорович, не выдержав тяжелой жизни, увода Анны от детей на расстрел и мобилизации на войну уже давно почивал в могиле. Его с ними не было.

После дождя окрестность казалось невиданно яркой. В этот солнечный день Парфирий с Анной ехали мимо своего поля в последний раз. Осенние краски были заметны повсюду. Но общий землисто-зелёный фон виднелся издалека. Трава оживилась после нескольких дождливых дней, по-майски налилась изумрудом. У дороги, на опушке леса, виднелись жёлтые лапы клёнов. На черёмухе вспыхивали от солнца прозрачно-малиновые повисшие листья. Перерытая земля огородов была лиловая, а рядом гряды курчавой капусты отливали перламутром.

Парфирий смотрел на поля и на стоящий справа лес, в безоблачное небо – всё это в отдельности потерялось в неудержимом размахе пространства. Продолжался путь, слева уплывали вдаль берега озера, справа стоял густой лес, уходивший на юг. Село оставалось позади. Деревня Половинное гнездилась посреди живописных перелесков, в сияющей утренней чистоте в такой тиши за версту был слышен каждый звук и даже кукареканье петухов. В эту минуту он подумал, что события Гражданской войны под их деревней, обречённой на безысходность, затеряются в общей памяти. И это всего лишь многотысячная часть, тех, что слагают историю.

Проезжая мимо могил с крестами и со звёздочками, он вспомнил тех, кого собирал с поля брани и хоронил в братских могилах. Но это было вёрст за 200–300 от родного края. В душе ему хотелось остановиться, подойти к могилкам, поправить ветром трепавшийся венок, принесенный кем-то знавшим, кто похоронен. Сейчас этого он сделать не мог и утешал себя мыслью, что когда-нибудь он ещё вернётся, поправит все могилы и сделает всё как положено. Но надо было спешить, ехать быстрей, отбросив мысли, мешающие ему в достижении цели. Он пришпорил лошадей. Лошади понеслись рысцой. Проехав километров тридцать, он почувствовал погоню. Да и лошади уже притомились, не смогут вынести быстрой езды, и их снова вернут как раньше… Они свернули с большой дороги в перелесок. По своим детским вылазкам на лошадях в поисках поля с хорошей травой для сенокоса, Парфирий эти места знал хорошо. За участками чистого леса путь пересекали овраги, заросшие кустарником и буерачным лесом. Выбрав овраг поглубже, они остановились отдохнуть. О всех попросил вести себя тихо и даже не разговаривать.

В лесной тишине, кроме пенья птиц и шелеста листьев, всё раздавалось с удвоенной силой. Распряг лошадей, чтобы не ржали, насыпал овса. Достав еду, они тоже расположились к отдыху. Но ему было неспокойно. Он поднялся на край оврага, отошёл немного, припал к земле и стал слушать. Вслушиваясь, определил: погоня уже близко. Топот копыт раздавался всё яснее и яснее, передаваясь земле. Он осторожно спустился в овраг и приказал всем молчать. Детей уложили в телегу, укрыли. Они заснули. Взрослые сидели в ожидании.

Наконец, погон поравнялась с ними. Гнали лошадей с бранью и выкриками: «Быстрей, быстрей! Не мог же он так далеко уехать!».

Страх одолел их. Они сидели рядом, прижавшись плотно друг к другу, в ожидании, что же будет дальше… Погоня пронеслась мимо, их не заметив. Парфирий определил, что был отряд на пяти лошадях. Цоканье копыт и выкрики затухали. Он сказал: «Пронесло, на долго ли?!» Немного успокоившись, все оживились. Где-то через час снова послышался топот копыт, и земля содрогнулась. Снова затаившись, Парфирий подошёл поближе к лошадям, прикоснулся щекой к ним, на случай если заржут, держал в кармане краюху хлеба.

Отряд нёсся с большей скоростью, размахивая вожжами со свистом нецензурной бранью… «Ну, куда он мог деться?! Как сквозь землю провалился!!..» И снова Бог и звёзды послали им благодать. Неужели на этот раз они действительно оставят их в покое, и им удастся доехать до Петропавловска?

Отсидевшись в овраге, вслушиваясь в шорохи, при каждом испытывая страх, что погоня вернется вновь, они просидели до вечера. Наступили сумерки. Лошади отдохнули, и они тоже. Парфирий запряг лошадей. Они всей семьёй двинулись ночью к Петропавловску.

Ночь стояла чёрная. Небо затянулось тучами и казалось вот-вот пойдёт дождь. Когда выехали на большую дорогу, горячий, но освежающий поток ветра прибавил им бодрости. Парфирий ударил вожжами по лошадям и тихим голосом сказал: «Ну, давайте, родные, вперёд к новой жизни». Толчки от древних выбоин на дороге их уже не сдерживали, а усиливали ощущение полёта.

Дальше уже никто не преследовал. Когда проехали километров двадцать, дождик немного побрызгал, словно освятил их, и перестал идти вовсе. Тучи развеялись, пронеслись стороной. Небо стало тёмно-синим. Звёзды высыпали на небосводе, каждая подмаргивала, ободряя их, мол, молодцы, прорвались. Посмотрев внимательно на небо, Анна отыскала самую яркую звезду Полярную, насчитала в ковше Большой Медведицы семь звёздочек, начала крутить головой отыскивая малую. Она долго её не могла отыскать. Мешал свет Луны и высокий лес. Посмотрев ещё раз на темно-синий небосвод, словно запоминая, как светят звёзды, Луна она прижалась к плечу мужа и сказала: «А ночь-то какая сегодня хорошая». Парфирий одной рукой нежно прижал её голову сильнее к своему плечу, чтобы больше почувствовать её близость (в другой были вожжи), и сказал: «Словно специально для нашей семьи».

И действительно, ночь выдалась чудесной. Пролетавший лёгкий ветерок совсем стих. Воздух был кристально чист, свеж и ароматен. Пахло дыханием леса, зеленью. Ехать по лесной дороге было приятно, тихо, но местами встречались выбоины, ухабы. Тогда всех трясло, разговор не клеился, все стучали зубами, прикусывая языки. Наконец-то выехали из леса на поляну. Луна, как большой блин, зависла на небе, освещая дорогу. Стало веселее. Хозяин пришпорил лошадей, и они понеслись, выбивая копытами мелодию, под которую можно подстроить имя любого из ездоков или напевать незатейливую детскую песенку. Из перелесков, подходивших близко к дороге, то выпархивала, испугавшись, какая-нибудь птица, то заяц перебегал дорогу. Так ехали всю ночь.

Начался рассвет. Звёзды таяли и уходили с небосвода одна за другой. Вдалеке появилась оранжевая заря. Дети чуть ли не в один голос спросили: «Пап, а пап, мы едем туда, где заря касается земли, прямо в зарю?» Отец улыбнулся, а потом засмеялся, сказал: – «Пока мы до неё доедем она превратится в солнышко. Это же лучи солнца показываются на горизонте». В душе он был доволен тем, что дети следят за дорогой и интересуются, что будет впереди.

Солнце было уже высоко, когда перед ними предстала по обе стороны дороги большая поляна. Вдалеке поблескивала вода, и в вышине на огромной плоской горе возвышался город. Он ещё спал. По видневшемуся склону его окаймляли высокие тополя и берёзы. Пока ещё подробнее его рассмотреть не удавалось. Подъехали ближе. Остановились. Стали всматриваться. Дома утопали в зелени. Были видны одни крыши. Казалось, что город состоял из одних крыш с трубами, из которых кое-где шёл дым. Город пробуждался. В домах с высокими крышами высвечивались окна. При въезде в город с левой стороны, на горе, между подножьем и вершиной, скрываясь в зелени леса, стояла водокачка. Утопая в красоте зелёных деревьев, она казалась игрушечным домиком. Издали было огромное желание взять в руки и подержать его, настолько красиво он вписывался в окружающую природу, казавшуюся большой картиной, уходящей в небо. А внизу, у подножья горы, текла река Ишим, воды которой водокачка очищала, питая гор од. Река окаймляла всё подножье горы широкой лентой, уходящей вдаль, которую трудно окинуть взглядом. Слева от дороги стояло несколько небольших домиков, почти одинаковых и хорошо ухоженных. Перед ними открывалась панорама с большим деревянным мостом, ограждённым перилами и на крупных сваях. Так они доехали до города Петропавловска. Раньше, находясь рядом с Омском на юге Сибири, он был российской территорией. Позже его передали со всеми крупными железнодорожными узлами Казахстану. В то время это был крупный узловой центр железных дорог, куда сходились со всех сторон одиннадцать железнодорожных линий.

Налюбовавшись красотами его окрестностей, глава семейства посадил детей на телегу, поправив упряжку лошадей, и всей семьёй проследовали в контору начальника по строительству.

Жизнь в Петропавловске сложилась очень удачно. Парфирию доверили очень ответственный и самый важный в то время участок по строительству дорог в городе. Начальник выделил ему бригаду. Он с бригадой стал заниматься благоустройством города. Вначале выкладывали центр города булыжником, а тротуары выкладывали каменными большими плитами, примерно метр на метр. Через определённое количество рядов Парфирий высекал свои инициалы крупными буквами – «Г.П.» Это означало «Глухих Парфирий». Служили такие дороги и тротуары десятилетиями, не требуя ремонта. Жаль, что эти дороги не сохранились до сих пор. Введя новшество, всё покрыли асфальтом. Во вторую очередь выложили тоже одну из важных и необходимых дорог от рынка к деревянному мосту, который проходил через реку Ишим. И так, улица за улицей, благоустраивались быстрыми темпами. Работа велась в две смены.

Получили сразу большую комнату на первом этаже, уходившем вниз, в землю. Маленькие окна её лежали прямо на земле, в них были видны только ноги прохожих. Парфирий и его семья были очень довольны первое время. В этой комнатке они долго сидели зимними вечерами, особенно когда спали дети. Особого внимания на бегущие мимо минуты и месяцы не обращали. Но совсем не замечать времени они не могли. Дети подрастали. Надо было думать об их будущем. Они с Анной мысленно сроили планы…

Парфирий ходил вокруг дома и думал, где бы построить хотя бы небольшой сарай. Но двор был небольшой, его территория предназначалась только для сушки белья. Дом стоял на углу улиц Дубининой и Коминтерна. Его называли красным, потому что при строительстве его выкрасили в красный цвет. С обеих сторон его подпирали близко стоящие рядом соседние дома.

Становилось прохладнее. От постоянного ветра слышался шелест листьев. Словно они вели разговор меж собой, куда им лететь при сильном порыве ветра. При очередном порыве, срываемые ветром, они неслись стеной, затем, ослабевая, падали на землю, на глазах меняя цвет…

Он поднял воротник, поглубже нахлобучил шапку, повернулся спиной к ветру, продолжая прикидывать, где же всё-таки можно что-то пристроить… Явно территории не хватало.

Однажды им помог случай. Очень неприятный, но внезапно изменивший всю их жизнь.

Начальник строительства, видя большие успехи в строительстве дорог, сам старался улучшить условия жизни хорошему работнику. Случай произошедший с их семьей, ещё больше укрепил начальника в этом стремлении. Парфирий часто задерживался на работе вечерами, работа велась и в ночные смены. Дома оставалась Анна с маленькими детьми. Ефим уже женился и временно уехал к родителям жены в Шадринск. Егор работал на железной дороге. Он тоже работал посменно и часто ночами. Было поздно. Анна с детьми спала. Проснулась от удара в окно и посыпавшихся стёкол, соскочила. Увидев людей, пытавшихся залезть в сломанное окно, схватила ухват и давай обороняться. Справиться она не смогла, они же мужчины. Выхватили у неё ухват, отбросили на улицу, и, схватив её за лямки ночной рубашки, пытались вытащить в окно. Она сильно закричала, закричали дети. Услышали соседи. Испугавшись общего переполоха, они отпустили лямки рубашки и бросились бежать. Утром пришли Парфирий и Егор. Егор очень любил порядок во всём. Узнал, что это были за ребята, оказалось, из другого района города. Тогда, собрав своих друзей, объявил, что они сами должны соблюдать порядок в своём районе. Позже это стало называться добровольной дружиной. С тех пор в их районе не было ни одного случая грабежа или насилия.

А начальник строительства для семьи Парфирия выхлопотал квартиру рядом с этим домом. Но это была настоящая большая квартира, занимавшая половину двухэтажного дома. На втором этаже были покои: две большие комнаты, одна маленькая, прихожая переходящая в кухню-гостиную, и терраса. Подниматься в них нужно было по широкой лестнице. А на первом этаже, под лестницей, был сеновал, погреб и большое пространство. Вот тогда-то и купили корову взамен проданных лошадей. Раньше их держать было негде. Эта квартира отвечала всем параметрам большой семьи Парфирия и Анны. Жили они в ней долго и счастливо, пока не началась Великая Отечественная Война.

На пороге лета отступает всякая туманность и серость. К концу мая лес одевается в зеленый наряд, цветут сады, буйно разрастаются травы. Несмотря на незначительное похолодание, весна берет свое. Благоухает сирень. В народе такое время называют «именины весны».

В школе раздался последний звонок. Я была рада не потому, что не надо учить уроки, радовалась тому, что впереди лето. Наступила «большая перемена». Так я называла каникулы, во время которых будет возможность вместе с родителями выехать за город ловить рыбу.

Дома давно уже приготовлены снасти для рыбалки. Мой отец, Парфирий Евдокимович, внимательно выслушивал прогноз погоды по радио, дополняя его собственными наблюдениями, ведь наряду с показаниями барометра погоду могут предсказывать растения, насекомые, птицы и звери. Многолетний опыт отца и его наблюдательность помогали ему распознать признаки приближения устойчивой ясной погоды. Поглядывая на барометр, он улыбался и следил за небом. В сплошных облаках появлялись просветы. Дым поднимался вертикально. Утренняя заря была золотая и светло-розовая. Появившиеся к полудню кучевые облачка бесследно растаивали вечером.

Исследовав все это, отец обращался к своему многочисленному семейству, говорил, что пора выезжать на природу. В последние годы родители всегда брали меня с собой, а младших оставляли на попечение старшему брату и сестрам. Брат был уже женат, сестры работали, и у них были кавалеры.

Место для летней стоянки отец выбирал заранее километров за пятьдесят от города среди леса и озер.

Озеро Пестрое находилось совсем рядом – километрах в шести, но он ходил туда пешком один, только осенью и зимой. Приносил много мелкой рыбы: чебачков, окуней, карасей, пескариков. Улова хватало для семьи дня на два, и отец никогда не забывал одаривать соседей. Обращаясь к жене, отец говорил: «Аннушка, отнеси соседям по чашке рыбы, порадуй их». Чашка была эмалированная, и входило в нее килограмма два мелкой рыбы.

Время было тяжелое для всех: недавно окончилась Великая Отечественная война. Только и выживали тем, что посылала мать-природа.

– Ну, Аннушка! – сказал он и на этот раз, – давай, выноси из избы все, что нужно для поездки. Ты ведь сама все знаешь, ты у меня инженерша, а я пойду запрягать Катьку.

«Инженершей» он ласково называл мать за ее светлую и умную голову. Она никогда много не говорила, но дела вела по-хозяйски, с толком. Сама была так скромна, что, казалось, ее дома и слышно не было. Тихая, ласковая, молчаливая – а в доме всегда чистота, все прибрано, детей всегда есть чем накормить, сама в утра до поздней ночи в огороде копается, и всегда соседей первая угощает своими руками выращенными огурцами, помидорами, свеклой и картофелем. Соседи говорили, что жена у Парфирия Евдокимовича такая, какой не сыщешь больше на всем белом свете. Скромность у Анны Егоровны словно вперед нее родилась. Добрая, никогда ни в чем не откажет. А работящая! Только рассвет забрезжит, она с ним в огороде здоровается. Не успеет распрощаться с солнышком – уже луне кланяется. Любил ее отец до самозабвения. Всегда с нею во всем советовался, без нее не мог ни один вопрос решить. Бывало, вставляет оконные рамы, и непременно к ней обращается: «Ну, инженерша моя, иди сюда, подскажи, как их лучше вставлять, чтобы тебе светлее было». Везде нужен был ее совет.

У нас была корова, и звали ее Катька. Лошади не было, и отец приучил ее ходить в упряжке. Выгода от нее была большая. Она и молока давала много, правда, жидкого, и корм себе заготавливала на зиму сама. Накосят мама с папой сена, запрягут Катьку, а она везет спокойно, медленно пожевывая жвачку. Знает, что зимой настанет пора отдыхать в амбаре, и будет она теперь сыта.

Папа и мама учили меня косить сено, купили мне маленькую косу. Когда я ее поднимала, она постоянно втыкалась своим острым носом в землю. Отец показывал, объяснял: надо, чтобы трава подходила ближе к пятке. Пяткой у косы называется то место, где лезвие соединяется с черенком. Я очень старалась, но у меня не всегда хорошо получалось. Отец шутил, что с моей производительностью мы никогда не накосим на зиму сена, надо еще подрасти, и отправлял меня собирать уже высохшую траву граблями в валки. Это я уже умела делать хорошо, собирала сено в кучи. А папа метал из них стога. Так, в работе, и проходило лето…