Чтение онлайн

В автобус вошел милиционер-регулировщик и «товарищ в штатском». Не колеблясь, направились прямо к нам.

— Татьяна Илъична, выйдемте!

— Почему?

— Выйдемте, мы вам все объясним!

— Не выйду, у меня есть билет, и я должна ехать! Не вижу оснований для задержания!

Попросила документы. Предъявили. Капитан милиции.

— Вы же понимаете, что автобус все равно не пойдет, пока вы не выйдете. Из-за вас вот люди нервничают, выходите.

Люди, действительно, нервничали. Сначала ничего не понимали: почему снимают человека с автобуса? Когда я громко стала протестовать, спрашивая, на каком основании меня ссаживают, кто-то даже поддержал:

— А действительно, по какому праву? У нее же есть билет.

Но время шло. Автобус стоял. Прошел час, и видно было, что на самом деле не пойдет, пока я не выйду. Ситуация была непонятна для окружающих, хорошо знакомых с милицией: с одной стороны, если требуют, надо выполнять; а с другой — почему такие тихие, почему так вежливо обращаются. Да видно, и на «клиентов» милиции мы были мало похожи.

Посоветовалась с Кларой — решили выйти. Действительно, почему должны страдать люди, ведь до Орла еще целую ночь ехать, а завтра понедельник, людям на работу.

Вышли, нас провели в будку регулировщиков. Опять спрашиваю, на каком основании ссадили с автобуса:

— Вам завтра надо явиться в милицию, в районное отделение. Дома вас ждет повестка.

— Но я только час тому из дому, никакой повестки там нет.

Отвезли домой. Действительно оказалось, что недавно пришел милиционер и принес вызов в районное отделение милиции.

В милиции допрос: почему не работаю? На какие деньги живу? Дали подписать бумагу — предупреждение, что если не устроюсь на работу в течение двух недель, то буду привлечена к судебной ответственности за тунеядство.

В марте состояние Лени прежнее. К апатии и сонливости добавилась сильная отечность. Он все еще в надзоркой палате и принимает все те же таблетки. В палате старается отключиться, уйти в себя. Такое, теперь уже привычное для него отключение случается с ним и во время свиданий. Взгляд тухнет или устремляется куда-то мимо. В это время он ничего не видит и не слышит. Приходится его окликать, и тогда он «возвращается».

На это невозможно смотреть. Осторожно начинаю уговаривать его написать заявление и в нем признать, что он оценивает статьи как «отклонение от нормы». Но Леня твердо заявил: «Писать им я ничего не буду».

В Днепропетровской прокуратуре, куда вызвали наконец, четко было сказано, что мне отказано в возбуждении уголовного дела против врачей Днепропетровской больницы, поскольку в конце марта медицинская комиссия под председательством профессора Блохиной (которая возглавляет по поручению Министерства здравоохранения СССР постоянную комиссию в спецтюрьме) проверила лечение и условия содержания Плюща и не нашла никаких нарушений. (На следующем свидании Леня опроверг это: никакой комиссии не было, и его никто не обследовал.)

Прокурор сообщил даже новый диагноз — «шизофрения в паранойяльной форме», — который поставлен теперь Лене. Стал говорить о том, что ему известно о появлении во французской печати статей о Плюще и что он советует обращаться не в западные газеты, а в советские инстанции: «Ведь вас могут привлечь за клевету!»

… У преступления есть своя логика, преступная логика: оно не ограничивается уже содеянным, но разрастается, влечет за собой преступление новое и еще более страшное.

Сначала — заведомо лживый диагноз, потом «лечение», не соответствующее, преступное по отношению к тому же лживому и преступному диагнозу; «вялотекущую шизофрению» не лечат галоперидолом, инсулином и трифтазином. Что произойдет на следующем этапе? Чем завершится этот логически неизбежный процесс санкционированного и спровоцированного государством преступления?

Предугадать нетрудно! Либо не выдержит телесное здоровье Леонида Ивановича, и тогда наступит смерть физическая. Либо рухнет природа воли и духа, которую воздвиг он в отчаянной борьбе со своими палачами, и тогда наступит смерть духовная. Я с полной ответственностью утверждаю, что то и другое равно возможно, что времени осталось мало, может быть, его уже нет совсем. Человек послан в мир не для того, чтобы доказывать свое превосходство над изделиями химической промышленности…

(Из статьи т. С. Ходорович «Эскалация отчаяния», самиздат).

Опять еду в Москву. Вместе с Юрием Орловым идем в Медицинское управление МВД СССР, передаю заявление, в котором ходатайствую о приостановлении лечения мужа нейролептиками до рассмотрения Киевским областным судом (куда я в настоящее время обратилась) вопроса о принудительном лечении и о переводе Леонида Ивановича Плюща из Днепропетровска в другую больницу.

В этот же день мы с Юрием посетили академика Снежневского. Он не знал, кто мы (его сбила с толку фамилия и звания Орлова — доктор, профессор), и поэтому открыл двери и впустил. Вынужден был прочитать и мое заявление.

Андрей Владимирович!

12 октября 1972 г. экспертиза института им. Сербского, в которой и Вы принимали участие, диагностировала моему мужу Леониду Ивановичу Плющу «вялотекущую шизофрению».

Ни я, жена Леонида Ивановича, ни его мать и сестра, ни один человек из крута родственников, друзей, просто знакомых или бывших сослуживцев мужа — никто не поверил в правдивость, профессиональную добросовестность и научную истинность поставленного в институте им. Сербского диагноза.

В диагнозе усмотрели приговор политически неугодному инакомыслящему, вынесенный заинтересованной организацией и реализованный, осуществленный руками покладистых и послушных врачей.

… К Леониду Ивановичу применяется лечение абсурдное, а значит, преступное и с точки зрения международных психиатрических норм, и с точки зрения норм, принятых в советской психиатрии: ведь в обычных, «нормальных», т. е. не подведомственных МВД, психбольницах «вялотекущую шизофрению» нейролептиками не лечат.

Я квалифицирую это сознательное и преднамеренное уклонение от установленных норм как чудовищную пытку медицинскими препаратами. Цель этой пытки «лечением» — вызвать симптомы, совпадающие с признаками шизофренического заболевания.

И Ваши коллеги добились поставленной цели: Леонид Иванович теряет память, трудоспособность, интерес к книгам, науке, близким, т. е. всему тому, что составляло подлинный смысл и содержание его жизни не только на свободе, но даже и в нечеловеческих условиях Днепропетровской спецпсихбольницы до тех пор, пока его не подвергли длительному интенсивному «лечению». Из Медицинского отдела МВД УССР я получила уведомление об ухудшении состояния Леонида Ивановича.